soltadas

Юдифь показывает на себя и удивлённо приподнимает брови, изображая вопрос. Бриллинг вновь кивает, указывая глазами на место рядом с собой. Между ними десять лет разницы. Мейель сдаёт экзамены и выпускается из медицинского университета. Графиня Эстер настоятельно советует Ивану Францевичу к ней присмотреться — вполне возможно, что азазелевцам пригодится врач. Тем же вечером они имеют приватный разговор при совсем уже других обстоятельствах. Юдифь цедит красное вино, слушает внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Бриллинг не любил женщин — слишком легкомысленны, склонны к пустой болтовне, и если такие, как Амалия, могут быть полезны своей магнетической красотой, то некрасивой, нескладной абсольвентке медицинского университета не дано блистать на светских раутах, хотя её и признал отец. Иван Францевич действительно был невысокого мнения о женщинах, тем более — о пользе, какую те могут принести Организации, однако для Мейель был готов сделать исключение. Будущий судебный медик могла сокрыть множество огрехов, тем более, отлично ладила с двумя воспитанниками эстерната, коих упустить было никак нельзя. Поначалу они встречались раз в месяц — Бриллинг справлялся о её учёбе, первых шагах в профессии и круге знакомств. К делам Организации её допускать покуда не имело особого смысла: женщина по определению не способна на убийство, даже женщина-врач, а пока она не стала самостоятельна на службе, не имело смысла и намекать ей, по ком писать «правильные» заключения. Контракт с Организацией для Юдифь, к тому времени уже сменившей фамилию на двойную, фон Майдель-Мейель, по отцу и по матери, был прост: когда она была готова стать полноправным членом группировки Азазель — когда завершала учёбу — ей предстояло продумать, как вывести из игры старика-наставника в сыскном управлении. Исполнителем был назначен некто Волков, выпускник эстерната того же года, уже хорошо зарекомендовавший себя. *** Если бы Юдифь знала, что с ней такое может случиться — сбежала бы от Бриллинга, словно от огня, чумы, мора и голода — как можно быстрее, как можно дальше, прямо с того вечера выпускников, прямо в платье и туфлях на высокой шпильке. Только вот Мейель — фон Майдель-Мейель, привыкай! — никогда не считала пресловутую любовь чем-то возможным для себя. Что в эстернате, что в университете было не до того — она не успела дружить, в принципе была неспособна к какому угодно социальному взаимодействию. Нелюдимая девочка, затем — замкнутая девушка, всегда отстранённая, всегда — в своём мире учёбы и книг, странных ритуалов и ежедневного распорядка. В эстернате было проще: детей с синдромом Аспергера там хватало, никто не вмешивался в чужие дела, психологи работали мягко, понемногу обучая своих подопечных хотя бы подобию взаимодействия с людьми. В университете и вовсе не было даже этой иллюзии духовной близости с кем-либо — словом, тему влюблённостей-любовей Юдифь для себя закрыла давно. Закрыла и забыла бы, но встретила Ивана Францевича Бриллинга, словно в насмешку. Она невольно засматривалась на статского советника: то на птичий нос, то ныряла в аквамариновые глаза, то на красивые кисти с длинными, музыкальными пальцами глядела, не думая ни о чём. Бесцельно. Он напоминал фон Майдель-Мейель Разумовского — ставшего старше, осанистого, взрослого, уверенного, с потемневшими волосами. Только вот Серёжу не хотелось рассматривать, не хотелось, чтобы он остался на пару лишних минут, вновь кивнула на место рядом с собой, но уже в ином смысле. Сначала Юдифь пыталась выбросить эту мысль из головы. Училась, как проклятая, за учебники садилась даже вечерами, спала по пять-шесть часов, научилась курить, стала пить вино перед сном — терапевтические сто миллилитров, чтобы не просыпаться от мутных, но стыдных грёз. Съездила в свой первый отпуск в Паасфере, отцовское имение; в Эстляндии удалось ненадолго забыться, погрузившись в дела отца. А потом Бриллинг ей приснился. С красивыми своими пальцами, с аквамариновыми глазами, с хищным птичьим профилем. Насмешливый, как и наяву, даже язвительный, спокойно-расслабленный, вальяжно рассевшийся в кресле в её петроградской квартире. И почему-то всё это кажется таким правильным, будто наяву она не сгорает от стыда, теряя нить разговора, не краснеет, как школьница, от случайного прикосновения — во сне она сидит перед Иваном Францевичем обнажённая, прикрывшись лишь бокалом вина. Поэтому в следующий визит Бриллинга Мейель — уже не неловкая вчерашняя студентка, почти молодая женщина — посреди разговора о будничных делах (старший судебный медик собрался уйти на покой, ей не хватает опыта, но скоро кабинет делить будет уже не с кем, так что, вероятно, помощь Волкова не потребуется…) вдруг интересуется планами статского советника. — Вы свободны сегодня вечером? Иван Францевич иронично приподнимает бровь. — Если не считать моих наивных планов выспаться, да. Это имеет какое-нибудь значение? — Да, — набравшись смелости, отвечает Юдифь. — У меня к Вам разговор скорее личного характера. — Слушаю. — Желаете вина? — фон Майдель-Мейель едва ли чувствует в себе ту решимость, что ощущала ещё утром, готовясь к беседе. Ей едва хватает сил оставаться бесстрастной хотя бы с виду. — Откажусь. С утра на службу. Не томите, Мейель. — Вы могли бы стать моим первым мужчиной? Бриллинг смотрит недоумённо — первый раз за всё время их знакомства. — Мог бы. Если вы уверены в своём решении, конечно. И если говорите лишь о том, что уже озвучили, не надеясь на большее. О любви Иван Францевич не говорит ни слова. И слава Богу. *** Ей чуть за двадцать, ему — всё ещё на десять лет больше. Бриллинг не совсем понимает, как же так произошло, что коротким частным визитам он вдруг предпочёл сожительство во грехе, но отчего-то действительно переезжает на набережную Крюкова канала. По утрам, собираясь на службу, они молча пьют кофе, глядя в окно на здание Мариинского театра, вечером — вино в постели. Говорят мало, чаще о делах Организации; о себе не говорят вовсе. По крайней мере, его это устраивает. Устраивает ли это Мейель, он не знает и знать не хочет. Пока еврейка не устраивает ему сцен, он готов продолжать эти отношения; как только она начнёт женские расспросы «к чему это ведёт», «кто мы друг другу» и — отвратительно, не приведи Господь — «ты меня любишь», Бриллинг покинет её дом без сожаления. Зима проходит слишком мирно, чтобы это было правдой. *** Молодая женщина стоит прямо. Лопатки сведены, спина напряжена, будто скрипичная струна, и мутный серый свет, льющийся из окон, делает её сложное, наполовину остзейское, наполовину — еврейское горбоносое лицо с чухонски светлыми глазами и высокими скулами таким же серым, почти некрасивым. Впрочем, сложно оставаться красивой в минуту гнева и боли. Статский советник расхаживает по её спальне, собираясь навеки покинуть петроградскую квартиру Юдифь — словно змея, сбрасывающая старую кожу, избавляется от отношений, коими пресытился. Залезая в высокие дубовые шкафы в поисках своих вещей, Иван Францевич громко и раздражающе хлопает створками вдобавок к тем оскорблением, что щедро расточает. — Жидовский выблядок, — презрительно цедит сквозь зубы Бриллинг. — Поганая полукровка! Твоё участие в плане — ошибка, тебе там не было места, и вот твоя благодарность?! Ты посмела поставить будущее Организации под угрозу! Юдифь улыбается так, будто ей свело лицо судорогой — неестественно, натянуто, больно даже смотреть. Она и не смотрит, равнодушно поворачиваясь спиной к зеркалу. — Моё — участие — ошибка? — с му́кой выдавливает она каждое слово, всё так же болезненно улыбаясь. — Это решаешь ты? Не графиня Эстер, я верно понимаю? Не Организация? Иван Францевич раздражённо взмахивает рукой и бросает в раскрытый, раззявивший огромную пасть чемодан белую сорочку — её Бриллинг носил лишь раз, но он не хочет оставлять её, как повод: вернуться ещё раз — себе, связаться с ним по вопросу судьбы забытой вещи — бывшей любовнице. — Предлагаешь игру в коммунистов? Товарищеский суд? Фон Майдель-Мейель упорно продолжает улыбаться, словно лицо её заморожено. Руки у неё дрожат — не от холода, от напряжения. Если бы молодая женщина не улыбалась, вероятно, дрожали бы и растянутые сейчас губы, и подбородок, но она не будет плакать: Иван Францевич не терпит слёз. Бриллинг не терпит слёз. Бриллинг не терпит дамских капризов и женских истерик. Бриллинг не выносит кокетства, сплетен, косметики, лака на ногтях, коротких юбок, модных стрижек, долгих сборов, сложных укладок — возможно, Иван Францевич едва может выносить самих женщин. — Пускай. Пускай Организация оценит, насколько ей приносит пользу судебный медик, скрывший едва ли не половину убийств, — выдыхает еврейка, складывая на груди дрожащие руки в защитном жесте, будто прикрывая уязвимую душу. — Да-да, — упивается ядом Бриллинг. — Сколько пользы! Вот только язык за зубами не держится, ваше благородие, и вся польза — под хвост бродячему псу! Что ты выболтала мальчишке Фандорину? Хозяйке квартиры внезапно становится практически смешно, и в то же время до тошноты горько от разочарования: умнейший мужчина, великий, светлый ум, прагматик и логик кричал на неё из ревности. К кому? К юнцу из сыскного, что при ней бегал в платье, краснел от разносов Грушина да заикался, споря с Зуровым? — Ничего, — смеётся Юдифь в ответ на свои мысли. — Ровным счётом ничего, что касалось бы дела: сплетни про Бежецкую не в счёт. — Ах, сплетни, — шипит статский советник. — Тогда что я видел сегодня в управлении? Почему щенок чуть ли не на привязи за тобой бежал, пытаясь что-то выспросить??! Голос Бриллинга почти звенит от ярости, и фон Майдель-Мейель даже рада, выплёвывая своё признание — искусная смесь правды и лжи, пули и пики, не слова, а оружие, которым она наконец-то научилась пользоваться на равных с бывшим любовником. — Он был здесь. Ночевал. В моей постели, — наслаждаясь каждым словом, произносит женщина. Мёд, патока, марципан, пропитанный цианидом, не признание, не исповедь, не покаяние в блуде — стилет в самое сердце. — Целовал меня и ласкал, как не целовал и не ласкал ты. Точёные черты лица статского советника ярость заостряет; в них появляется нечто опасное, птичье. В глазах темнеет зарево безумия, но Бриллинг не спешит перебить, заткнуть, словно сам рад сладкой пытке горькими словами. Лишь когда Юдифь замолкает, он цедит сквозь зубы: — Шлюха. — Шлюхи берут деньги, mon cher. Я приняла мальчика у себя лишь ради собственного удовольствия. Повисает тягостная пауза. Иван Францевич кривится, не решаясь бросить новое оскорбление: кажется, будто бывшую любовницу они теперь и вовсе не задевают, а колкую шпильку в ответ получить не желает он сам. Больно. Кажется, ему впервые больно. — Убирайся из моего дома. Мейель стоит у окна ещё пару минут после ухода бывшего любовника: наблюдает, как он закуривает, раздражённо, нервозно чиркая спичкой, как затягивается, рвано дёргая рукой с зажатой в ней сигаретой, и впервые в жизни радуется, что вывела статского советника из себя. *** Он возвращается спустя неделю. Юдифь впускает его в квартиру, надеясь на новости из Организации: Амалия сбежала, мальчишка, будь он неладен, кажется, помчался за ней, и одному Богу известно, что разболтает Бежецкая. Фандорина, разумеется, придётся убить. Мальчишка и так уже раскопал слишком много, остаётся только гадать, до чего ещё дойдёт и кому успеет передать информацию. Его рыжая подружка вряд ли просто так возится с малышнёй в эстернате, педагог она не от сердца, но от ума, да не своего, а родительского. Жалко ли ей юнцов? Да. Смогла бы она убрать их сама? Нет. Глаза Фандорина, когда она, чуть ли не хохоча, вкладывала ему в руку пистолет, еврейка не забудет. Станет ли она препятствовать Организации, устраняющей нежелательных лиц? Конечно, нет. Бриллинг молчит. Первой не выдерживает всё же Мейель. — Чем обязана визиту? — Я пришёл извиниться, — неожиданно произносит статский советник. — Не стоило, — холодно отвечает Юдифь. — Поздно. Бриллинг не уходит, хоть и смотрит тоскливо на дверь. Мнётся, что ему совершенно не свойственно. — Может, начнём всё… Иначе? Заново? Я не предлагаю всё забыть, напротив — мы сделали слишком много ошибок, и… — Иван Францевич, пустое, — обрывает его на полуслове фон Майдель-Мейель, но глупое женское сердце заполошно бьётся: не пустое, нет, позволь ему вернуться, позволь, прими, прости… — Я не хочу больше быть без тебя. Не то, чтобы «не могу» — могу, отчего же… Но с тобой мне было лучше, — признаётся Бриллинг. Юдифь усмехается. — И что же, не с кем теперь делить постель? Вы… Ты же это имеешь в виду? Статский советник протягивает руку. Осторожно касается её плеча. Ведёт ниже по голой коже, находит ладонь. — После тебя ни с кем не будет так же хорошо. Я больше не хочу делить одну лишь постель и кров. Давай попробуем иначе, прошу. Как о милости. Мейель не отдёргивает руку. — Оставайся.