Чёрный принц

      Это было весело.       Правда весело: наблюдать, как Чуя строил из себя абсолют агрессии и неприступности, а за закрытыми дверями со слезами в уголках глаз пытался изжить из внутренностей ненужную и опасную привязанность. Ах, Дазай не так давно узнал о таком типе книг, где персонажи от неразделённой любви кашляют цветами. И было легко представить, как Чуя на полу давится соцветиями камелии и проклинает его. Какая сладкая картина. Чем больше он любил бы Дазая — тем сильнее бы ненавидел. Как много ярких эмоций в таком маленьком теле! Дазай был в восторге. Обычно влюблённых в него людей он предпочитал «любить» в ответ, а после в красивой обстановке: в кровати на шёлковых простынях или в ванной при свечах, «разлюбливать» и наблюдать, как рассыпаются их маленькие сердечки. Их бурлящие чувства превращались в смерч: красивый и смертоносный, но, увы, недолговечный. Дазай любил людей, а особенно их эмоции. И такой всплеск являлся для него лучшей наградой.       Но Чуя…       Чуя был другим. Зачем было ломать ему чувства, если он мог постоянно поддерживать в себе уровень «смерча»? Дазаю нравилось давать недвусмысленные намёки, издеваться, видеть этот огонь злости в чужих глазах. От затылка по спине от такого рассыпались иголки, по плечам шли мурашки. Лучше любого катарсиса и оргазма в жизни. Для Дазая это как наркотик. Или даже сильнее: героин он пробовал и смог отказаться от новой дозы, а от ненависти Чуи нет.       Чуя, конечно же, не изменял своей собачьей натуре: рычал на хозяина, а потом за него же рвал обидчиков на куски. Забавно. И приятно дополняло основное блюдо ненависти и любви. Чуя был, безусловно, силён. И обидчиков мог порвать руками в буквальном смысле. И даже внутренний конфликт с божеством не мог его одолеть. А Дазай, как оказалось, смог.       Это было их обычное задание: Дазай попался в плен, а Чуя прибежал его спасти. Буквально прибежал: напарник опять не удосужился оповестить заранее, и пришлось просто выпрыгивать из окна штаба мафии и нестись по крышам за ним. Это оказалось ошибкой.       Всё пошло не по плану: в амбаре, куда притащили Дазая, стояло несколько машин. И их же подорвали противники, когда поняли, что с гравитацией им не тягаться. Дазая оглушило, и, пока Чуя разбирался с остатками смертников, он знатно надышался дымом. Верная псина поспешила ему на помощь: подняла бессознательную тушку на руки и поспешила выбраться из завалов остатков контрабанды. Дазай к тому времени уже был не совсем в сознании и лишь краем сознания отметил, что при выходе из амбара рвануло что-то ещё. Видимо среди товара нашли местечко гранаты или что-то типо того.       Дазай с трудом открыл глаза, когда понял, что они подозрительно долго идут. Чуя упрямо тащился с ним по просёлочной дороге в наглухо запахнутом пиджаке.       — Очнулся? Отлично, тащи свою тяжёлую задницу сам, — мрачно сказал Чуя и попытался сбросить его с рук.       Дазай вцепился в него, как клещ, на что последовало шипение. Впрочем, хватка быстро ослабла.       — Не могу, — хрипло ответил Дазай, каждое слово заставляло горло дереть. — Ног, — он закашлялся, — не чувствую.       — Пиздишь, — недоверчиво константировал Чуя.       — Они мне что-то вкололи. Шантажировали противоядием.       — Чёрт, — злобно отозвался Накахара.       — Голова кружится, — пожаловался Дазай. — Почему не вызвал машину?       — Мой телефон остался рядом с твоей ебучей запиской, Дазай. А твой, кажется, безвременно почил. Да и не факт, что тут есть связь, — с отдышкой, медленно объяснил Чуя.       Да, Дазай помнил, что его должны были привезти в заброшенный амбар в лесу. Так что про связь вполне возможно.       — Сам бы, без меня, сбегал за помощью.       — Я не мог бросить тебя бессознательного в лесу, — А, ну да, это же великий всеспаситель Чуя. — К тому же, я не уверен, что смог бы вернуться.       Дазай только начал отходить от угарного газа, как появилась тошнота и головная боль. И он не сразу понял, а потом… Его руки дёрнулись, резко распахивая пиджак Чуи. На рубашке расплывалось алое пятно. Дазай пошарил по спине напарника и нашёл ещё несколько ран. Видимо, осколки от последнего взрыва настигли Чую, а один даже пролетел насквозь.       С такими ранами не живут. Чуя держался исключительно на силе воли, злости и, возможно, чуть-чуть на Арахабаки.       — Чуя такая верная псина, мог спастись сам, но сейчас тащишь своего никчёмного напарника, — усмехнулся Дазай.       Чуя поджал губы. И разжал руки. Дазай потерял сознание от удара затылком об асфальт.       Когда он очнулся, шаг Чуи был гораздо тяжелее, а вдалеке виднелись высотки мафии.       Тело бросало то в жар, то в холод, пот катился градом. Видимо, и правда отравили. Под рукой было мокро. Сгустившиеся сумерки не давали разглядеть причину, но затуманенный мозг всё-таки понял, что это кровь. Ей пропиталась рубашка, пиджак, сам Дазай. Каждый вдох казался невыносимым от тяжёлого запаха крови. Тошнота сжала горло, хотя брезгливостью Дазай не отличался.       Чуя никак не прокомментировал пробуждение напарника. Решил не тратить силы или не заметил? Хотя удивительно, что он вообще ещё мог идти. Сколько прошло? Пару часов? С такой кровопотерей и дырявым лёгким он давно должен был прилечь рядом с Дазаем.       И это он бы не добежал? Вот тупая псина: лишь бы не бросать своего человека. Мог бы сейчас отлёживаться под заботливым надзором Мори, а стремится лечь только в гроб. Дазай не помнил, чтобы от температуры у него выступали на глазах слёзы, но всё бывает в первый раз.       Грудь Чуи заходила ходуном, а после что-то капнуло Дазаю на щёку. Он потянулся к лицу напарника — проверить, — но тот отвернулся, что-то сплёвывая в сторону и продолжая идти.       Дазай не мог что-то сказать, да и нечего было.       Они ещё шли столько, что половинку луны закрыли тучи. Чуя в темноте споткнулся, но удержал равновесие: однако Дазай каждой клеточкой тела чувствовал, чего это ему стоило.       Когда луна в глазах Дазая стала двоиться, ему померещился звук шуршания шин о гравий. Или нет: через пару секунд на дороге засветились вынырнувшие из склона фары.       Машина резко затормозила и оттуда выпрыгнула девушка.       — Дазай-сан, Накахара-сан, слава богам, я вас нашла!       Дазай помнил этот голос: чуть старше его и уже одна из лучших в разыскной группе. Как её там… Кимеко? Камико? Камики?       Пока Дазай перебирал имена, девушка успела открыть заднюю дверь, а Чуя аккуратно, несмотря на собственное состояние, забросить напарника к окну. Когда он попытался вылезти, чтобы пересесть на переднее сидение: будто ему и смотреть на сокомандника было тошно, Дазай дёрнул его на себя. Чуя упал ему на бедро и уже не смог подняться. Только покопошиться немного и в итоге с трудом перевернуться лицом к крыше. Девушка к тому времени закрыла дверь и села за руль.       Дазай в темноте нащупал подбородок напарника и от него на ощупь подобрался к губам. От них вниз вели дорожки — засохшие и свежие — крови. Дазай оставил чужие губы накрытыми и прошептал — с усилием выталкивая слова из непослушного горла:       — Ты только не умирай, Чуя.       Чуя молчал. Так же, как и последние несколько часов.       Слёзы сами покатились из глаз Дазая, когда его холодная рука перестала чувствовать даже отголоски слабого дыхания Чуи.       Он с отчаянной надеждой скользнул с губ напарника на грудь. Но биения сердца, предсказуемо, не было.       Мори лично встречал свою сильнейшую команду: наверное, Дазай прослушал, как девушка сообщила обо всём боссу.       Мори вытащил его из машины, а с другой двери к Чуе потянулись чёрные ленты Расёмона.       Дазай в неясном для себя самого отчаянии вскинул взгляд на босса и с непонятной обидой прошептал:       — Он умер, так ни разу и не признав вслух, что любил меня.       Дазай в слабом свете панорамных окон штаба через мутную дымку взгляда разглядел, как лицо Мори искривилось в сочувствии. Высохшие щёки снова стали мокрыми, что-то мешало дышать, и Дазай потерял сознание.       Чуя был прекрасен в своей любви: с упрямо сжатыми губами и нахмуренными бровями — казалось, что спокойствие смерти никогда не коснётся его лица.       — Зачем я так держался от того, чтобы разбить тебя, если ты и сам с этим справился, при этом так и не подарив мне свой апогей ненависти? — он провёл кончиками пальцев по холодной коже над губой (всё так же не дышит).       Именно таким Чуя предстал Дазаю, когда он, только очнувшись, выдернул все капельницы и спустился в морг.       Таким и запомнился.       Таким и остался, когда пришёл на следующий день после своих похорон, на которых Дазай, конечно же, не присутствовал.       Бордовая — от его же крови, наверное — рубашка, поджатые губы, пустой взгляд и такие же, как рубашка, розы, венком обёрнутые вокруг чёртовой шляпы.       — Приставучая псина никак не отвяжется, — пошутил Дазай, отсыпая себе горсть таблеток.       — Я спас тебя не для того, чтобы ты на следующий день обесценил мои усилия, — равнодушно отозвалась появившаяся фигура, спрятавшая руки за спину.       Дазай поперхнулся.       — Какое жестокое порождение разума, не наблюдал за собой склонность к мазохизму.       — Считай, что я обменял свою жизнь на возможность стать твоей совестью.       — Как-то ты без энтузиазма выполняешь свои функции.       Взгляд у галлюцинации Дазая был неправильный. Такие глаза он видел каждое утро в зеркале, но никак не у напарника. Один цвет — разный взгляд. Стеклянный, искрящийся жизнью карий Чуи никогда не был четой мутному и беспощадному — Дазая. Теперь же сладкая карамель исчезла, оставив после себя лишь засохшую грязь.       Чуя чеканным шагом подошёл ближе, сбоку наклонился к плечу Дазая и улыбнулся дьявольской улыбкой, принадлежавшей не ему:       — Правда?       И ушёл, растворившись в тёмном углу.       Дазай с изрядно подпорченным настроем положил таблетку на язык. Выплюнул её обратно и скривился. Высыпал всё содержимое баночки в руку и со злостью швырнул в стену. Кругленькие таблетки застучали, осыпаясь на пол. Некоторые отскакивали от пола несколько раз, другие становились на ребро и катились.       Порождения больного разума Дазая под маской напарника не наблюдалось, но ему чётко представилось, как Чуя выныривает из тьмы над плечом, ухмыляется и хвалит: «Хороший мальчик».       Таблетница в руках смялась и так же полетела в стену.       На следующий день Дазай узнал, что Озаки заказывала на похороны воспитанника точь-в-точь такие бордовые розы, какие приютились на шляпе его галлюцинации.       К слову, галлюцинация покидать его не спешила. Приходила невовремя, раздавала советы, смотрела осуждающе. Мешалась и была черезвычайно лишней, но Дазай, почему-то, ни разу так и не прогнал её.       — Без меня даже с такими простенькими огнестрельцами справиться не можете, — Чуя появился, когда Дазай отсреливался за ящиками, пытаясь не угодить под шальную пулю.       — Потому что ты плохая собака, хорошая псина хозяев не бросает, — упрекнул Дазай, перезаряжая пистолет.       Чёрт, последний запасной магазин.       Чуя покачал головой и, когда Дазай попытался прицелиться, дёрнул его руки, перенаправляя выстрел в ящик.       — Ты идиот? — дёрнул руки из хватки Дазай. — Хотя нет, я всегда знал, что ты идиот.       — И этот идиот спасал и продолжает спасать твою никчёмную жизнь, имей уважение, — Чуя жёстко схватил напарника за локоть и всунул его конечность в пробитый ящик.       Внутри оказались дымовые шашки. Этой детали как раз не хватало для завершения плана Дазая. Обернувшись, он понял, что остался один.       Ну в обшем, возможно, «невовремя» это как раз неверное определение для посещений этой галлюцинации, но вот раздача советов бесила порой неимоверно.       — Не общайся с ним, — Чуя сидел на столе, вольготно опёршись локтём о согнутую ногу, каблук туфли которой упёрся прям в красное дерево, когда Дазай зашёл в свой кабинет.       Когда-то это был их кабинет.       — Давай я сам решу, как налаживать информаторские связи, — ответил Дазай, вешая пальто на крючок.       — Он воткнёт тебе нож между рёбер в следующую встречу и глазом не моргнёт, — сам он тоже, кстати, не моргал: щурился недовольно и прикрывал глаза, но не смыкал полностью.       — Мне, конечно, говорили, что собаки чувствуют плохих людей…       Бровь Чуи дёрнулась.       — Не собираюсь слушать твою шарманку о собаках, особенно после того, как ты вчера жрал собачий корм, но общаться с ним не дам.       — И как ты мне помешаешь? — скептично уточнил Дазай.       Уголок губ Чуи дёрнулся в жуткой ухмылке. Он потянулся к галстуку и послабил его, растегнул несколько верних пуговиц, распахивая рубашку сильнее, и вольготно улёгся по краю стола.       — Это не сработает на мне, — Дазай упрямо впился глазами на кончик носа напарника, имитируя прямой взгляд.       — Мне врать бесполезно, — ухмыльнувшись, напомнил Чуя и растворился, стекая дымом на пол.       — Чёрт, — выплюнул Дазай, стараясь не думать, не пытаться мысленно дорисовать случайно зацепленные взглядом элементы.       Осуждение галлюцинации переносить было легче. Наверное.       — Не смотри на меня так, — раздражённо отозвался Дазай, уже наглотавшийся обезболивающего и кроворазжижающего и сидящего на кровати с лезвием в руках.       Галлюцинация ничего не говорила, просто смотрела осуждающе из тёмного угла. В прошлые разы это даже работало: Дазай начинал чувствовать себя зверюшкой в цирке и откладывал до следующего раза, надеясь, что образ Чуи над ним наконец-то смилуется и не появится. Но сейчас он уже наглотался таблеток и отступить не мог. Под взглядом всё-равно почему-то было некомфортно. Хотя от других людей Дазая такое внимание никогда не смущало, а против собственного воспалённого сознания это с какой-то стати не работало.       Когда Чуя понял, что осуждающий взгляд сейчас не работает, он подошёл, вырвал лезвие из рук и воткнул себе в грудь. Рубашка потемнела от крови. Взгляд остался такой же, как в тот день: сосредоточенный и решительный. Казалось, Чуя вновь готов был подхватить напарника на руки и нести до ближайшей больницы, истекая кровью.       — Хуёвая ты совесть, абьюзивная какая-то, — горько усмехнулся Дазай, роняя руки.       — Какой носитель — такая и совесть, — сказал Чуя свою первую фразу за эту встречу и исчез.       Дазай откинулся на кровать, вписавшись затылком в стену, и, гневно шипя, спросил:       — И до скольки же ты заставишь меня жить?       Дазай Осаму умер в тридцать три года из-за отрекошетившей пули, когда в торговом центре оттолкнул девочку с траектории террористической перестрелки.       Тело уже подготовили к церемонии прощания: дорогой гроб, цветы, идеально сидящий костюм. В зале будущего мрачного торжества царила тишина.       Покой потревожили тени: они потянулись в одну точку, сталкиваясь, расширяясь и образуя фигуру. Через мгновение перед гробом ступил молодой мужчина: горящие пламенем волосы, мягкие, как бархат, карие глаза, чёрное кимоно, на котором то вспыхивали, то погасали алые символы. Традиционные гёта стучали по полу. Иногда кимоно будто рябило и развевалось, как длинные распущенные волосы. Мужчина стянул с одной руки длинную перчатку, когда подошёл ближе к гробу, и положил ладонь на холодные губы.       Молодой мужчина взял со своей головы венок насыщенно-бордовых шипастых роз и венчал им лежащего в гробу.        Ваше Высочество, Чёрный Принц.