потихоньку.

«разделён и захвачен вишневый сад по полям ходят дачники без лица за каймой бьются гулкие поезда уезжай, я останусь здесь до конца».

Работа у отца заканчивалась в шесть, но домой он всегда приходил ближе к восьми. Олег боялся и одновременно ждал его возвращения — ждал, потому что после этого ничего страшнее произойти не могло. От отца пахло мелочью (или кровью), горьким беломором, который он после работы покупал поштучно, ровно три, и чем-то спиртовым. Вторая сигарета пахла как радость и холодная ночь — отец открывал настежь окна, курил, и ложился спать. Бабка любила пятницы. Отец приходил ближе к ночи, когда уже заканчивали крутить один и тот же сериал каждую неделю, и включались новости. Олег помнил каждую сцену — сейчас Вероника скажет, что беременна, а ее мужчина кинет ей пару купюр на аборт и уйдёт. Но бабке нравилось. Олег сказал как-то «херь это, ба», и кислый запах мокрой половой тряпки, хлеставшей его по губам, мерещился около недели. Слово было бесовское и, что ещё хуже, от отца. Бабка почти никогда не смотрела в глаза. Бабка говорила — «ты отродье Волковское». И долго раскачивалась в кресле туда-сюда под звуки новостей из афгана. Печенье, будто в извинение-откупление выцарапанное сухими, корявыми пальцами из-за книг на стеллаже, в такие дни было на вкус как железо и горечь крови. В другие дни, когда бабка щедрилась на добрые слова после пятерки по физкультуре, — таяло на языке, и его желейная красная сердцевинка приятно цеплялась за зубы. Зубы. Зубы болят. Олег потирает щеку, касаясь языком дырки в правом верхнем — сука, откололся, скоро совсем без него останется. Мальборо на балконе общежития стлевает до фильтра быстрее, чем на улице — Мальборо тоже стремится побыстрее сбежать отсюда, потому что ближе к четырём у Вити плановый обход этажей. Перед уходом с сектора газа перешли на би два — вечер стремился к логическому грустному завершению. Вадос уже тогда начал пытаться лапать какого-то странного чела в яркой рубашке, значит сейчас, наверное, уже не поссать, занято. Олег смотрит на заплеванный угол лестничной клетки седьмого этажа и, кинув туда окурок, думает, что в целом можно и потерпеть. Или припереться к соседям. Игорь, разбуженный грохотом пьяного тела, ищущего туалет, может и побубнит для приличия, но возникать особо не будет. Бабка тоже бубнила. Шаркала тапками по паркету, цеплялась за стены и приговаривала что-то под нос. Олег никогда не вслушивался. У бабки к любой погоде ломило кости, об этом и были все разговоры. На дисплее три пятьдесят. Где-то в четыре десять Витя доползет до седьмого. Дойдёт до верха и спустится на лифте на первый, чтобы лечь спать. Олег его уже выучил. Но возвращаться не хочется. Без Вадика в комнате станет скучно и все меньше шансов выгнать кого-то, чтобы лечь спать. Придётся терпеть пока вся пьянь разойдётся по комнатам (это где-то к семи), и потом отсыпаться все воскресенье. Олег ненавидел субботы за то, что всё общежитие вставало на уши, стремясь напиться на неделю, и за то, что отец всегда оставался дома. Но Вадик в комнате. Вадик вырубает колонки и орет вместо них: «Вот шмара, бить она блять научилась, поймать ее и отодрать всем двором». Олег со смешком цепляет Вадика за подбородок, чтобы повернулся к свету — на скуле у того стёрта кожа, как будто проехался по асфальту. Оказалось — впечатали еблом в остро-ребристую стену комнаты. Отец хватал за ворот, и ноги отрывались от такого безопасного пола Отец тащил за волосы из-под кровати Бабка вопила и долбилась в двери к соседке — К соседке, шмара, свалила наверное, — плюётся Вадик, растирая ладонью только затянувшуюся скулу до крови. — Кристиш, в каком блоке эта блядь живет? Крис отвешивает Вадику подзатыльник и тот, хмельной и не ожидавший, опасно клюёт носом в пол. — Совсем допился, да? — Крис морщится, обтирая ладонь о футболку. — Это парень был. У него член, понимаешь, Вадик? Хуй. Олег закрывает дверь раньше, чем на полную громкость разражается тирада «вы че, я не заднеприводный». Олег больше, чем все двенадцать человек в комнате, знает, что Вадик такой. Вадос — он свой, он пацанский и сердоболен только чтобы потом дать в нос. Вадик — это вряд ли. Обманывать себя всегда проще. Проще — как «папа хороший». Проще — «ба, не трогай его!» Проще — «папа, не надо!» Проще? Олег почёсывает нос с обеих сторон — ну точно позовут пить пиво, а потом отпиздят. Ещё и в комнату тринадцатым зашёл. Бабка говорила — если за стол тринадцатым сядешь, то случится что-то страшное. На чаепитии в школе Олег сел за стол вторым. Не помогло. Через месяц умер отец. На узкой, почти квадратной кухне этажа темно — Олег подставляет голову под кран с холодной водой, и выпитое в желудке становится легче. Хочется ещё покурить. Время четыре. Витя ещё не прошёл все этажи, чтобы лечь спать. Запах сигарет не отпускает. Сигареты пахнут не как Мальборо. И не как беломор с запахом детства. На кухонном балконе мигает красная точка. — Сюда Витёк скоро придёт, — тянет Олег, разглядывая пульсирующую яркость на пожарной лестнице. Только идиот может додуматься курить на кухне. Ничего ведь не выветрится. — Мне похер. Идиот. Олег заглядывает на балкон. На сплошной ржавчине, держащейся на божьем слове, в тусклом свете одного фонаря мелькает фиолетовое пятно — вот оно что. Девчонка. Та самая. У неё рыжие волосы до плеч и очень цепкие глаза — прижимает к полу. Ноги больше не двигаются. Надо бы развернуться и уйти, может зайти к Игорю и лечь спать на пол, он с утра ничего не скажет, только перешагнет, когда будет вставать к чайнику. Отец тоже смотрел, не отрываясь. Никогда — с затравленной усмешкой. — Дай сигу. Улыбка ползёт по лицу, пока длинные пальцы шарят в карманах в поисках пачки. У Олега собственная давит на карман, но он не знает как знакомиться по-другому. В сериалах бабки знакомиться не учили. Там учили только врать, но этому он и сам научился, повторяя сквозь слёзы «мне не больно», потому что так хотел папа. — Олег, — он садится на ступеньку рядом. Вдвоём тесно, чужое бедро греет зажигалку в правом кармане. — Сергей, — вадиковская девчонка усмехается и поправляет в ухе наушник. Он странный, это сразу было понятно и привлекательно — почти как трахнуть самую тихую девочку в классе, которая и не целовалась ни с кем до этого. Поэтому Вадика, всадившего две бутылки вишневой наливки, и потянуло. Там уже было не до разглядываний — может, просто плоская. Или все то, что так долго прятал. Наушники у него самые дешевые — слов не слышно, только пара смутных шипящих аккордов клавишных. Олег чуть наклоняет голову, всматриваясь в профиль и пальцы — в одной руке новая сигарета, в другой смятый окурок. Мог бы уйти. — Что там у тебя? — кивок выходит неловким на расстоянии без промежутков. — Чапман, — отзывается глухо, не поднимая головы. Потом вздрагивает, будто проснувшись, — А, музыка. Ретьюзес. Хотя не важно, ты же наверное ходишь с кассетным плеером, слушаешь наутилусов и представляешь, что ты из «Брата» вылез. — Че? Отец крутил «Брата» каждую субботу. Потом «Бригаду». Бабка стенала — «бесовское» — и гремела на кухне крышками от кастрюль. Она их перемывала каждые выходные, потому что телевизор ей включать запрещалось. Иногда, в особенно хорошие дни, отец сажал его рядом с собой на диван и, кивая на Данилу, говорил, что надо быть вот таким. А потом говорил, что страна прогнила. Распалялся. Говорил, что из Олега ничего дельного не вырастет. Пил. Говорил, что лучше бы он не рождался у этой шалавы. Пил водку. И тяжелая, с запахом завода и беломора, ладонь взлетала в воспитательных целях. Олег стопарнул Вадоса при предложении посмотреть «Брата» на первом курсе. В комнате отчётливо запахло водкой и старостью. К горлу тошнотворно подкатило. — Ну вы же все там такие, — парень чуть поводит плечами — Олегу отдаётся вибрацией. — Ненавижу «Брата». Он усмехается. — А ты забавный. Витя ловит на лестнице, и Олегу стоит нескольких усилий заставить пьяный мозг выдвинуть оправдания, что они не пьяные и совсем — не дай боже — не курят. Рыжая недо-девчонка только азартно скалится, опершись лопатками о ступеньку повыше. У него — атрофированное чувство страха и жажда приключений. У Олега только еженедельная пьянка и нежелание писать ещё одну объяснительную. — Молодец, защитил принцессу от злобного дракона, — смеётся рыжий как только шаги в коридоре затихают. — Потрахаемся? Олег тупо моргает. — Че? — Нет, ты всё-таки не забавный. Ты тупой. После водки ледяные пальцы на щеке и невозможность оттолкнуть выглядят как будто так было и надо. У Олега в голове почему-то играет «мой рок-н-ролл», пока этот рыжий, хотя фиолетовая рубашка в темноте больше серая, его целует. Олег кивает себе, нависая над ним в пустой комнате на девятом — так надо. Так — почти как с Ромой на первом, по приколу, шкерясь от Вадоса и однокурсников. По приколу горело хорошо, да так и выгорело, было недолго. Но, как и обещалось, — реально прикольно. Рома тоже был ебнутый на всю голову. Серёжа обнимает за шею, тяжело дышит, вздрагивая от пальцев под рубашкой, и — «блять, я забыл как тебя зовут». Олег бы тоже хотел забыть. Но помнит и своё имя, и этого рыжего заодно. Олег помнит. Это проблема. А если пуговицы получается нормально расстегнуть после бутылки водки — это всё-таки «нет проблем»? — Блять, стой, — дергается, когда Олег с силой сжимает ему бедро, — Стой, не делай так, мне больно. Слышишь нахуй? С силой ударяет в плечо. Олег в ступоре смотрит на него пару секунд, так и не разжав пальцы. Светка тоже говорила «мне больно», когда ее грудь, небольшая, упругая, сдавливалась в ладонях, когда горло пережималось так, что до боли чувствовался каждый вздох. А потом громко стонала и просила так сделать ещё раз. И — «больно, проклятый!». Бабка визжала дурным воем на кухне, за стенкой слышались звуки разбитой посуды и — совсем тихо — глухих ударов. За криками было не слышно. У бабки были длинные, жидкие, с проседью волосы — отец наматывал их на кулак. Бабка потом сидела на полу среди осколков. Смотрела на разбитую кружку. «Все расколошматил, ирод. Это мне дед твой из Евпатории привёз». И кровь затекала в морщинки у глаз, когда она улыбалась. — Блять, ты реально тупой, — Сережа, извернувшись, хватает за запястье, отталкивая руку. — Сосать я тебе точно не буду. Позже в потоке похоти сознания снова задевает рукой, и кожа бугрится под пальцами. Олег думает — ладно, наверное, ожог. Точнее Олег не думает. Точнее только членом. Отец учил — с бабами только так и надо обращаться. Таких шалав, как твоя мать, только трахать, чтобы потом рождались всякие выблядки. Пил водку. К этому моменту Олег уже был где-то под кроватью, стараясь не слушать причитания бабки. Отец иногда приносил шоколадные конфеты с работы, а на новый год — целый подарок. Грильяж Олег отдавал бабке. Та ворчала, что зубов уже нет, но все равно брала, прятала куда-то в своё тряпьё. После ее смерти, разбирая квартиру, стало понятно куда. Олег посчитал. Бабка ничего не выбрасывала. Серёжа стонет над ухом, весь трясётся, и его странно хочется защитить. Не до мордобоя. Таких не защищают от драк, таких бьют, потому что они нарвались. Олег сплевывает на ладонь, и вспоминает, как на стрелке с пацанами из третьей школы так же плевал на кулак. Дрожащие пальцы у ремня вроде как позволяют забыть. После водки кончается хуже чем после солей. Олег, дрожа всем телом, понимает, что не нужно этого рыжего защищать. Он просто выпил больше. Гиперчувствительность или типа такого. Рыжий хватает с пола рубашку и накидывает на плечи. Разморенный Олег только полусонно хлопает глазами — может, утром? Выясним все, попиздим, протрезвеем. — Дверь там, — он отворачивается, натягивает джинсы. — Ты же получил, что хотел, все, пиздуй. Олег открывает рот, чтобы сказать, что этого хотел вообще-то не он, когда в него комом летит футболка. В комнате уже все разошлись. Олег заваливается на свою измятую, пропахшую алкоголем и табаком кровать, и чувствует себя прямо как в детстве. Олег узнает на следующее утро все и даже больше про этого рыжего от Вадоса. Тот орет, что он со всеми ебется, что он пидор, что у него вичуха, да и вообще надо пойти начистить ебало, комнату нашли. Олег пожимает плечами — вообще он Сережа и вроде норм. Вадика утихомиривает только стопарик и нежелание вылететь из общежития за избиение. Но за это не выселяют. Это как воспитание. Улицей, жизнью, семьей. Не так уж и важно. Следующую субботу Олег курит уже на улице. Или ещё. Пока можно на выход, стоит свалить подышать свежим воздухом. В детстве такое не разрешалось. Бабка отпускала только до шести, потом уроки, а потом приходил отец. Пережить ночь. А потом снова бегать по гаражам с Мишей после учебы. Бабка говорила — ты как пробка, в одно ухо влетает, пойдёшь вон к отцу на завод, да и то туда не возьмут. Бабка плакала, когда Олег показал ей списки зачислений в Москву. «Ты, Олеж, главное приезжай». Через полгода казалось, что плакала она только от горя. Плакала своим собственным прижизненным реквием. Она лежала скрюченная, холодная, но будто живая. Солнце падало на неё из-за неплотно задвинутых штор, и казалось, что бабка сейчас моргнёт. Священник что-то заунывно тянул, Олег считал долги в универ за все пропущенные в поминках дни, а бабка так и не моргнула ни разу. Ближе к часу ночи курить уже выбегают. По крайней мере по субботам? Олег задумчиво следит за рыжим пятном, несущимся по ступенькам. Немного напрячь память — точно. Девчонка. Он странно, почти по-болезненному прижимается к стене прямо под окном охранника, и щёлкает зажигалкой раз десять. Щелчок — розовый пластик летит по асфальту, прыгает, корчится, бьется. Парень обнимает себя руками и тупо смотрит на яркое пятно в паре метров, продолжая сжимать сигарету в зубах. Олег вздыхает. Вечно он, блять, спасатель. Да когда ж это кончится? — Надо? — щёлкает зажигалкой прямо перед носом. Серёжа этот резко вскидывает голову, почти бьется затылком о стену, но все же кивает. Олег подкуривает ему сигарету сам. Не хватало ещё, чтобы он зажигалку разбил, когда всю ночь ещё бегать курить. — Дашь сигу? Он затравленно смотрит, кое-как стряхивает дрожащими пальцами пепел и кривит губы в усмешке. — Нахер иди. Олег молча кивает. Кажется, что это лишь от того, что он не сможет достать пачку сейчас. Приходится закуривать Мальборо. — Че ты такой? — Олегу страшно спросить «тебе плохо?». Потому что плохо не должно быть никому. Особенно самому себе. Нет права. Реветь — в подушку, болеть — на ногах. А «такой» — ну, это такой. Сам поймёшь. Ты же понимаешь, что я не про то, что ты на бабу похож. Он кажется даже не дышит. Сминает фильтр сигареты, чтобы потом из него же и затянуться, не отводит взгляда от зажигалки на асфальте, и Олегу кажется, что не стоило с ним вообще говорить. Чего доброго ещё пырнёт каким-нибудь карманным ножом в печень или приложит затылком об стену. Отец всегда говорил — «против лома нет приёма». А потом показывал, что иногда нет и против дома. — Я боюсь умирать, — дрожащим голосом шепчет только когда докурил, и Олегу кажется, что это гиблое дело, потому что он точно обнюханный. Олег перестал бояться смерти, когда увидел бездыханное тело отца в кресле у телевизора. «Допился», — бурчала бабка, звоня в скорую и полицию. А Олег все стоял и смотрел. Неверяще ткнул сначала в щеку, потом в живот — отец не вскрикнул, даже не дернулся. Он вообще был будто резиновый. И теперь с ним можно было делать все. Можно было рассказать, что по русскому в году будет три. Что хочется дарить цветы Сашке-однокласснице. Что в глубине души я радуюсь твоей смерти. И вместе с тем — никогда не буду плакать так сильно, как в этот день. — Я много смертей видел, — Олег пожимает плечами. Прикуривает ему вторую и, чуть подумав, тоже достаёт из пачки ещё одну. — В этом нет ничего страшного. Это как плохой период в жизни, после которого становится на все похуй. Немного агонии, а потом хорошо. Навсегда. — А если хорошо не будет? — Тогда не будет и плохо. Ничего не будет вообще-то. Только твоё тело и ритуальники. Рыжий упирается затылком в стену, потирая висок. Бабка всегда доставала из своего клетчатого, потертого мешка какие-то таблетки от головной боли. Почему-то кажется, что от подобной ничего бы у неё не нашлось. — Меня и так нет. Олег усмехается. Это его-то нет? Того самого странного Сережи, которого хочет отпиздить половина общаги, а другая половина с ним либо спала, либо душевно говорила на пьянках? Его слишком много, чтобы не быть. Он отражается везде, в каждом, оставляет свой отпечаток. Тогда скорее уж нет Олега. — Можешь считать, что я твои ритуальные услуги. Парень поворачивает голову, неожиданно впервые мягко улыбаясь уголками губ. — Можно тебя обнять? Олег, чувствуя пальцами под тонкой тканью толстовки острые кости, думает, что это точно интимней, чем секс. Под одеждой вдруг оказывается то, о чем нельзя рассказать даже если решаешь показывать, потому что в сумбурной пьяной ебле это не очень заметно. Олег не заметил, что он болезненно худой и что у него очень мягкие волосы, от которых резко пахнет шампунем (в тот день собственная водка перебивала все ощущения). Олег гладит его по голове, пропуская сквозь пальцы волосы. Бабка тоже так делала, когда он совсем ещё маленький лежал с температурой в тридцать девять, все приговаривала «ты у меня вырастешь большим и сильным, будешь как папа». На вопрос почему не как мама она долго молчала, а потом вдруг ответила: «потому что мама плохая, а папа хороший». Почему мама плохая Олег так и не узнал. Он узнал только, что она шмара, и, возможно, что она умерла. И из-за этого спился отец. Бабка однажды проболталась, что это он ее и убил. Олег только кивнул. Это понятно. Мама ведь была плохой. Это закономерно. Серёжа отстраняется и — вот, снова. Олег видит как меняется взгляд. От потерянной пустоты на собственную уверенность в чём-то. В чем — не важно. — Ну поздравляю, ты опять спас принцессу, — он ухмыляется. — Че, отсосать тебе за это? Олега тошнит от уже выпитых нескольких бутылок и мысли, что эти волосы придётся сжимать в других обстоятельствах. Вадос говорил — ты, братан, становишься слишком любвеобильным, когда выпьешь. Это неправильно. Надо быть всегда злым. Надо — и чтобы твоя рука каждую субботу взлетала в помощь воспитательному процессу. — Почему ты просил убрать руку, когда мы трахались? Серёжа ухмыляется ещё шире, но — Олег видит как подаётся плечами назад. Ему страшно. Ему так же, как когда отец нашёл коллекцию крышек от пива и начал надвигаться, грозясь выбросить этот мусор, хватает бабки хламовницы, ещё и ты. — А ты не такой и тупой, — Сережа цокает языком. — Ладно, пошли, покажу, отдам долг. — Не надо, если не хочешь, это просто так, — говорит вдогонку Олег, поднимаясь по лестнице к двери общежития. Серёжа качает головой. — Просто так ничего не бывает. На девятом он включает настольную лампу и, кивнув на кровать, расстегивает ремень. Олег нервно сглатывает, смотря на бледную кожу, которую он до этого не заметил. На ней — сеткой красные полосы во все бедро, несколько — новые, глубокие, почти кровящие. Свежие. Боящиеся умирать. Олег было хочет встать и коснуться, но Сережа делает шаг назад. — И зачем? Серёжа гордо вскидывает подбородок. — Я свободный только внутри художник, заточенный в рамках постмодерна и ебаной житейской философии. Это протест. — Против чего? — Против себя, — Сережа, морщась, надевает джинсы обратно. — Мне кажется, ты понимаешь о чем я. Олег кивает. Бабка всегда, корчась с зелёнкой у ушибов и содранных коленок ворчала «порода Волковская». Бабка любила отца, своего сына. И ненавидела его так сильно, чтобы всегда орать «ты как отец! Давай, запей ещё, угробь меня старую!». Олег плакал и бежал обниматься — так не хотелось, чтобы бабушка умирала. Но не понимал. Надо быть как отец или не быть? Одно знал точно — как мать быть нельзя. Но бабка, провожая на вокзал в восемнадцать, плача, шептала: «какой красавец ты у меня вырос. Весь в маму пошёл». Оказалось, что бабка ее любила. И не смогла об этом сказать даже после смерти отца. И Волковым пришлось стать. — Я хотел побесить дружка твоего, но хер с ним, — Сережа как ни в чем не бывало потягивается и открывает подвесной шкаф. — Давай нажремся так, а? Олег только кивает. И дорогой коньяк мешается с самым дешёвым аналогом колы. Олег не помнит, о чем они говорят. Олег помнит, как они лежат и целуются в темноте комнаты, и это страшно. Олег чувствует в нем, в холодных руках на шее, в тяжелом дыхании отчаянность, так похожую на собственную. Так — я не знаю зачем я родился и живу, я не нужен даже себе, ты хочешь?.. Мы можем обменяться. Забери меня. Сделай так, чтобы быть мной больше было нельзя. Серёжа хватается пальцами за шнурок на шее, подносит к лицу, чтобы видеть получше. — Волчий клык что ли? Олег хмуро забирает у него из пальцев шнурок и прячет под футболку. — От отца осталось. — Каково это — иметь родителей? — Сережа вдруг приподнимается на локте. Смотрит прямо в глаза, и Олег тонет в так похожем на собственное «я понятия не имею». — Извини, вопрос тупой, но мне можно, я же тут учусь как детдомовский льготник. — Не знаю, — Олег хмуро пожимает плечами. — У меня только отец и бабушка были. — И как ощущения? — все рассыпается. Ему смешно, ему блять смешно. Он ведь все понимает. Он видит. — Батя пил, бабка причитала, все друг друга ненавидели, и соседи вызывали ментов к нам каждую неделю, как думаешь, нормальные ощущения? — Олег упирается затылком в подушку, отвернувшись к стене. Вот так это было. Вот так. Безвыходно плохо, хотелось сбежать, повеситься или как ты вон в детдом. Хочешь такую семью? Давай, что ты, тебе понравится! А потом хоронить обоих, невероятные ощущения! И слушать на поминках какой хорошей парой были мои родители и как бабка с отцом любили друг друга крепкой родительско-сыновьей, зная, что это не так. Олег сглатывает, чувствуя, как глаза начинает щипать. На щеке холодно — Сережа утыкается носом в скулу, прижавшись к плечу. — Прости, — тихо бормочет он и вдруг обнимает. — Меня все ненавидели в детдоме, пришлось учиться драться и быстро бегать, а ещё не зависеть ни от кого. Били так, что казалось умру прямо на каком-нибудь пустыре у помойки. Иногда пытались не просто бить. Мне до сих пор страшно есть, спать, говорить с быдловатовыми особями типа дружка твоего. Нет, правда, прости. Просто хотелось верить, что хоть кому-то повезло больше. Олег молчит. Медленно ведёт пальцами по руке на своём плече. Сколько раз он дрался? Или — сколько раз его били? Достаточно, чтобы бабка прикрикнула, сама задыхаясь в рыданиях: «Да не реви ты! Сам заслужил!»? — Меня ты тоже боишься? Серёжа вдруг — Олег чувствует — улыбается. Как улыбаются обычные люди. Возможно, нормальные. — Теперь нет. И становится до странного легче. Олег засыпает под мерное дыхание над ухом и думает за что отец убил бы его с большей вероятностью: за все вот это или за заявление, что женщина — это про любовь, а не про шлюху? И, наверное, сразу за оба варианта. Не важно как сильно, важно — в конце будет смерть. — Если хочешь, можем об этом забыть, — неловко предлагает Олег с утра, наблюдая, как Сережа ставит чайник. Тот только пожимает плечами. — Тогда мне придётся тебя убить, потому что я никому об этом не рассказывал, а свидетели мне не нужны. Олегу кажется, что с движением плеч по ним прокатилась ещё и дрожь, срывая живьём кусок кожи. В конце ноября Олег не появляется в универе. Это происходит как будто во сне, как каждый год до этого — непонятно, судорожно-страшно, с желанием побыстрее забыть. Поезд Москва-СПб, бабкина квартира с жильцами, кладбище, подправить оградку и — бежать. Далеко. Надолго. Ещё на полгода, до лета. Олег приходит в себя только на лавочке у чуть покосившейся ограды. Телефон бесконечно вибрирует в кармане долгими и короткими гудками. Вадик, видимо, дрочит смски, что Ваганова на паре отмечает и ему, Олегу, полный пиздец. Но нет. «олег??? я уже всю общагу облазил, ты где? твой дружок все пытается играть в телохранителя и дать мне пизды за твою жопу, передай ему, что все в целости и сохранности, пожалуйста =]]] ок, ясно. нахуй послан блять. чмо.» Олег улыбается еле заметно. Захотелось поебаться вне выходных? Прекрасно, отличное рвение. «Я в спб» «разродился блять!!!!!!!! ты че там забыл? солей привезёшь?» «Я на кладбище» Серёжа молчит минут десять. Олег знает — на это нечего сказать. Факт-нокаут. Особенно для детдомовца, который привык только бухать и иногда трахаться со странным челом с седьмого этажа. «Олег, отпусти их, пожалуйста.» Олег поднимает глаза на два креста совсем рядом. Отпусти. Эти холмы — легко. Но бабушка всегда доставала ему к чаю печенье с желейной сердцевиной, которые покупала на последние деньги из пенсии. Она делала с ним уроки каждый день, слушала про Сашку из параллели, готовила самые вкусные блины по понедельникам и прятала грильяж в свою сумку с деньгами на похороны. Папа по воскресеньям часто смеялся. Он показал крокодила в зоопарке, приносил с работы мешки конфет на новый год, делал самолетики из дерева, возил на дачу, рассказывал как правильно воровать яблоки у соседа со злобной псиной, учил плавать и кататься на велике. Олег снова заглядывает в телефон. Они были. Они точно были. И — как будто бы понарошку. Надо просто решиться. — Пап, ба, мне, кажется, нравится один парень. Олег замирает, вжав голову в плечи. Хочется спрятаться. Хочется под кровать. Сейчас бабка… Тряпка… Красные полосы на спине… А потом отец… Черепно-мозговая… Беги. Олег еле, но держится на ногах. Осторожно выдыхает — ничего. Кресты молчат, как молчали и в прошлом году. И — наконец, потихоньку, но становится легче.