Бесчеловечность

Владимир всё отлично видит. И глубокие тени под его глазами, и постоянный бокал вина в руке, и книги Байрона в кабинете, постоянно перечитываемые Евгением и никак им не оставляемые. И томик Адама Смита в кресле, и растрёпанные волосы — а ведь раньше Евгений любил блеснуть собою. И полубезумный взгляд, словно ищущий что-то, и щетина, и неопрятный сюртук, в который Евгений кутается, как в плащ — на всё это смотреть было просто невыносимо. — Она меня безумно восхитила, знаешь… И любит до сих пор, вот только замужем. А я абсолютно, совершенно, до безнадёжности не знаю, что мне делать… Владимир молчит. Ему, в общем-то, не то чтобы нечего ответить, но с перевязанным, зашитым несколько раз горлом, с болящей в районе прошитой насквозь пулей грудью, замотанной сейчас так плотно, что дышать тяжело, он говорить ничего абсолютно не хочет. Что-то ему подсказывает, что от звука его голоса — хриплого и тихого, Евгению станет лишь хуже. — Она так красива, а я так влюблён… Как дурак. Ах, не откажи я ей тогда, ты знаешь, что бы было? Да ничего! Думается мне, она тогда не стала бы собою. А может, она — это просто она. Чёрт их, женщин, знает. Евгений взмахнул рукой с бокалом, и вино — прекрасной выдержки, французское — только таким себе Онегин из-за воспитания и позволял напиваться — чуть было не расплескалось на кресло. — Знаешь, ведь я далеко не глуп, спасибо маменьке и папеньке, вот только толку-то с того? Я ведь ничерта на самом деле не знаю. Ничего не знаю… А ты смотришь на меня, Владимир, и вот в самом деле — по взгляду видно, что понимаешь больше меня из-за своего Байрона и своей Германии. Может, и понимаешь, но не скажешь… Не скажешь ведь? Ты всё время молчишь. Но приходишь почему-то. Зачем? Мучить нас обоих? К концу вечера Евгений, захмелев от вина, засыпает в кресле, запрокинув голову на спинку и неприлично смешно похрапывая. Его лицо было в тревоге, даже во сне он, казалось, беспокоился обо всём — о Владимире и его больной груди, о своей умнице-Татьяне, о Байроне и Смите, и ещё обо всём. Владимир вздыхает и накрывает его одеялом. Евгений, пусть и вырос среди светских львов столицы и сам стал таким, в душе этим отчаянно тяготился, а Владимир… А что Владимир? Его юношеская мечтательность осталась там, на месте их дуэли. Горячность и злость на друга позабылась и подавно. Евгений, растрёпанный в своих чувствах, постоянно просящий прощения, вызывал на месте простреленной груди непонятность. Он был нужен, как воздух, и сам Владимир был так же нужен ему, потому что кроме друг друга у них никого и не осталось. К Ольге Владимир охладел. Не посчитал даже нужным сообщить ей, что жив. Впрочем, она не сильно расстраивалась его холодностью — вскоре её привлёк другой молодой человек, а после и стал её мужем, как мечтал когда-то он сам. Только ему отчего-то было совершенно всё равно. Евгений всхрапнул, сморщился, и Владимир покачал головой. Он вынул пустой бокал из ослабших рук, отставил его на стол. Чуть подумав, убрал совсем, как и наполовину пустую бутылку вина. На утро Евгений, шатающийся в горестном похмелье по своему пустому дому — он выгнал давно всех слуг, остался только старый сторож — наткнулся на спящего на полу в гостиной Владимира. Бутылка вина была окончательно пуста. Владимир не понимает, что вдруг изменилось, но теперь винный погреб его друга заперт на тяжёлый замок. А сам он, подумать только, помылся и побрился, стал снова чист и свеж, сменил наконец одежду и теперь сидел в своём кабинете за столом, со своими серьёзными голубыми глазами, листал Байрона и что-то быстро писал. Владимир дивился перемене — ещё недавно пропивающий остатки мозгов Евгений привёл себя в порядок и теперь, бросив свои пьяные речи, рассуждал вслух о разном, всё время писал-писал-писал, задумчиво наблюдая за природой за окном. Владимир ему не мешал, только слушал с наслаждением голос, терялся в сумбурных мыслях, поглаживая привычным движением перебинтованную шею. Говорить хотелось, как никогда, но он молчал. Ему казалось, его голос — осипший, потерявший свою красоту и живость, мог Евгения сбить с верного пути, заставить остановиться и опрокинуться вновь в беспросветное пьянство с головой. Этого не хотелось. — Мир большой, но он так тесен, — вздыхал Евгений. Владимир примерно на этих словах отключался, уходил в себя, не понимал чужих слов, а только слушал. Евгений написал роман. Владимир не понимал, что чувствовал, когда его глаза бегали по строчкам. Свою поэзию он давно забросил вместе с юнешеской мечтательностью, но теперь, читая то, что Евгений рассказывал ему долгими осенними вечерами, проработанное, расхристанное, сотни раз проработанное, доведённое до идеала, руки чесались — хотелось писать. Не про весну, как раньше, а про осень. Яркую, красочную, с жёлтыми опадающими, пахнущими гнилью волосами-листьями, с голубыми печальными озёрами-глазами и дышащей, живой грудью, поднимающейся и опадающей. Евгений смотрел на него с каждой страницы, пусть роман был ну совершенно не про него. Высшему обществу, что ожидаемо, роман не понравился. Слишком уж много в нём было сложной мысли, серой морали, осуждающей, пусть и не явно, высший свет, его образ жизни и отвратительные в своей вульгарности привычки. Евгений потух. Он не пил больше, как было раньше, но и не писал, не рассуждал долго вечерами медленно наступающей зимы, не читал Байрона. Сидел в своём кресле за рабочим столом, перебирал рассеянно бумаги, молчал. Владимир сидел в кресле напротив, смотрел на его давно уже оттёршиеся от чернил руки, и думал тяжело и вязко, думал-думал-думал, а в голове всё равно было пусто. Евгений внезапно встал, отодвинув кресло от стола. Листы, перебираемые им до того, разлетелись по столу, а парочка упала на пол. Евгений вздохнул и не стал их подбирать. Он сделал шаг к Владимиру, потом другой, и остановился у его кресла. — Как ты справился? — спросил Евгений. Владимир бы спросил, с чем, но прекрасно знал, о чём его друг говорит. Ленский не то чтобы был отличным поэтом, и не то чтобы его стихи кому-нибудь нравились — они были лёгкими и воздушными, похожими на сотни таких же, написанных влюблёнными, и абсолютно никого не волнующие, не выделяющиеся из сотни идентичных. Но ему было всё равно, что никого эти стихи не волнуют. Он, можно сказать, пусть был юн, но далеко не глуп. Его способностей в поэзии хватало, чтобы радовать тогда ещё милую сердцу Ольгу, и этого ему было вполне себе достаточно. — Никак, — ответил он ломко и хрипло, и Евгений вздрогнул. Наверняка, и забыл давно, как звучит теперь его осипший, покорёженный и изломанный голос. — Мне просто ничего не было нужно. А Евгений, казалось, и не слышал. Он смотрел только на владимирову шею потеряно, загнано, как лань на приближающегося волка. — Как же долго ты молчал, — Евгений замер на секунду перед внимательно и отрешённо наблюдающим за ним Ленским, а потом наклонился и порывисто обнял, прячась носом в чужую шею. Владимир вздохнул и обнял в ответ подрагивающую от едва слышных всхлипываний спину. С того времени Евгения будто бы отпустило. Он чаще стал улыбаться, даже иногда что-то писал, впрочем, не показывая и не рассказывая ничего конкретного. Они гуляли иногда по зимнему саду перед евгеньевой усадьбой, но Владимир, к сожалению, из-за слабого здоровья быстро уставал. Тогда они возвращались в дом пить тёплый чай с малиновым вареньем, Евгений рассуждал о недавно перечитанном им Шекспире, Ленский слушал и улыбался уголком губ. — Я не могу. Не могу писать. Хочу, но теперь не получается. Совсем… — пожаловался однажды Евгений, запрокидывая устало голову и откидывая перо в сторону. Руки его были измазаны в чернилах от мучений в течение последнего часа. Владимир уже заметил, что прежнее хобби даётся Евгению с некоторым трудом, но ничего предпринимать до этого момента не спешил. Шея у Евгения была белая-белая, волосы золотые и вьющиеся, а Владимир, пользуясь своей безнаказанностью, на Евгения смотрел. — Почему не получается? — спросил он тихо. Евгений вскинул на него взгляд, как будто бы не ждал ответа — Владимир всё ещё говорил слишком редко. — Мне кажется, что я боюсь осуждения. А может, и нет. Просто у меня пропало желание. Или не пропало… Я не знаю, — Евгений недовольно закусил нижнюю губу. — А что вы, друг мой, думаете, по этому поводу? — Сначала определись, хочешь ты писать или не хочешь, — ответил Владимир со вздохом. — Всё остальное решится само собой. — Хочу, — полуутвердительно ответил Евгений, глядя на Владимира с каким-то странным ожиданием. Владимир покачал головой, встал и подошёл к Евгению. Заглянул в его обрывочные записи, отобрал пару листков, а остальные скомкал и бросил на пол. Евгений съёжился, пряча глаза. Ленский, заставив его подвинуться на вполне себе широком кресле, уселся с левой стороны, положил перед Евгением листочки в нужном порядке, всунул в чужую руку покусанное самим же Евгением перо и сказал: — Пиши. И Евгений стал писать. Писать в самом деле, а не как до этого — будто мучаясь и выдавливая из себя, а быстро-быстро, вдохновлённо и возбуждённо. Владимир сначала лениво следил за ним, а потом прикорнул головой на широком подлокотнике. Евгений рядом поёрзал, а потом встал и принёс одеяло, накрыл им Владимира и снова уселся писать. Владимир, вполне довольный таким исходом, окончательно заснул под мерный скрип чужого пера. Романы Евгения теперь читали даже заграницей. Но ему, в самом деле, было совершенно всё равно, потому что у него уже был тот самый человек, что прочитает любой его роман.