О повадках придурков в дикой природе

Брагинский не был неудачником, но всё в его жизни всегда шло как-то неправильно. По-ублюдски ужасно, надо сказать, едва терпимо. Вот он, свежий и юный мальчишка четырнадцати лет впервые сдает пресловутый тест на определение вторичного пола, получает очевидное и закономерное «альфа», гордится собой, начинает обрастать окружением из таких же представителей сильных мира сего. И с ужасом замечает, что с ним, абсолютно здоровым, рослым для своих лет альфой что-то не так. Омеги для него не пахнут. Совершенно и абсолютно точно. От них разит обыденностью: шампунь, духи, кисловатый пот, выпечка из школьной столовой. Но от этих запахов ничего внутри Брагинского не ёкает, даже не шевелится. Он напряженно буровит взглядом своего соседа по парте, от которого друзьям Ивана срывает крышу, и они захлебываются слюнями. Сам Брагинский же, втягивая воздух, отчаянно принюхиваясь, заключает, что кто-то здесь лжёт. Либо друзья – ему, либо весь мир - тоже ему. Ведь так не бывает, чтобы альфа не чуял омегу. Врач, на походе к которому настоял сам Брагинский, разводит руками и говорит что-то о слабой чувствительности, проблемах с гормонами, перестройке организма. Иван вежливо улыбается ему, а в мыслях посылает во всех направлениях. Такая ублюдская несправедливость доводит его до иступленной дрожи. Вся жизнь по одному месту. Не то что бы это на многое влияло, но… Да, это чертовски на всё влияет. Брагинский не может моментально сказать, кто перед ним стоит, он не понимает омежьих заигрываний и того, как альфы меряются своими феромонами, удушливо наполняя ими воздух. Альф он, к слову, тоже не чувствует, будто обоняние его отбило наглухо. Мозг услужливо подкидывает вариант «Наверное, я просто бета». Результаты повторного теста разбивают теории и домыслы однозначным «альфа». И ни третий, ни четвертый тест не ставит пол Брагинского под сомнение. Наличие гона, скручивающего Ивана пополам, тоже. Он альфа, но даже не понимает, что ему с этим делать. К двадцати годам он учится определять омег «на глазок». Они более округлые, ощутимо мягче и миловиднее альф. А ещё они строят Брагинскому глазки, игриво накручивая локоны на пальцы, и забавно, действительно очень смешно, ждут, когда он заметит, как они расфуфырились. Вычислять их, чтобы ненадолго «повстречаться» - а на деле пару раз перепихнуться в момент особенно острого цикла – Иван наловчился. Система работала без перебоев, пока в неё не вкралась ошибка. Глазки Брагинскому строил Альфред Джонс, что был едва не крупнее и шире его самого. В остром чуть смуглом лице от омеги не было ничего, да и быть не могло. Весь универ знал, что Джонс – альфа, да ещё и доминантный. Но в его образе не считывалось никакой угрозы или бестолкового тестостеронового бума. Скорее даже напротив, Альфред вел себя до соплей дружелюбно: делился с одногруппниками крекерами и чипсами, а потом сжирал свою долю прямо на паре, вписывался в любую вечеринку – и, да, его звали на каждый алкогольный угар в общежитии, как своём, так и чужом, - раздавал свои конспекты направо и налево. В общем и целом он – затычка обыкновенная, с той лишь разницей, что заткнуть она может что угодно, а заткнуться – нет. Ещё одна вопиющая черта Джонса – неумение вовремя сомкнуть челюсти и перестать расписывать Брагинскому, какие у того нереальные глаза, волосы, почерк... Это раздражало и смешило Ивана до икоты. За ним увивается альфа. За альфой увивается альфа. Умора. Ещё веселее было то, что Брагинский его не останавливал. Сначала он пытался придушить, линчевать или ну хоть как-то умертвить Джонса одним только взглядом, но не вышло. Альфред пёр напролом, игнорируя тяжелый и свинцовый взор одногруппника. И, надо отметить, настойчивость его была совершенно бесцельной. За ней никогда ничего не следовало. Ни приглашений в кино или ещё куда-то «пообжиматься», ни сальных шуточек, ни распускания рук. Джонс будто по инерции отпускал Брагинскому комплименты и с надеждой заглядывал в чужие пурпурные глаза. Ваня же, решительно ничего не понимая, лишь вздыхал, по той же инерции отвечая «Спасибо, я знаю, что хорош». И он не врал: выглядел Брагинский, действительно, отлично. Высокий, ладный, с немного крупными, но не лишенными изящества чертами лица, благородным носом с горбинкой, веером светлых ресниц и платиной в волосах. Заморский принц, одурманивший дракона. А «Дракон» с какой-то собачьей преданностью смотрел на пушистую макушку Брагинского. Настолько невыносимо тоскливо строил глазки, что однажды Иван невольно потянулся рукой к волосам самого Альфреда, и – точно как недолюбленного пса – потрепал его по золотистым вихрам. Тот от удивления зашевелил губами, а затем решительно и безнадёжно выдал: - А можно и мне тебя? В голове у Брагинского эта фраза приобрела пошловато-комичный окрас, и, усмехнувшись сам себе, он так же безнадёжно подставил макушку под чужие ладони: - Можно. Но и после этого их отношения не двигались дальше ежедневно-бестолковых разговоров на парах и переменах, безалаберных и шумных рассиживаний в столовой и, одной единственной, убогой попытки Брагинского всё прояснить. Он как-то не то что намекнул, а прямо сказал, что альфа и альфа это нелепо, на что Джонс разразился нравоучительной тирадой о том, какой Иван, оказывается, отсталый от мира. «Ну, а ты отсталый в принципе» - умиротворенно закипал он, действительно не понимая, чего от него хотят. Взаимности? – Но тогда почему они топчутся на одних комплиментах и касаниях уровня детей? Дружбы? – Но какие друзья будут вылизывать тебя взглядом с ног до головы? Альфред Джонс разрастался из «ошибки системы» в недоразумение вселенского масштаба. Он пах бургерами из ближайшей забегаловки, иногда чипсами и едким шампунем. В жизни Ивана по-прежнему недоставало привычных всем нормальным альфам запахов, но он невольно заметил, что ему нравятся те мелочи, из которых складывается это едва уловимое амбре его голубоглазого несмышленыша. С Джонсом было как-то безумно спокойно, что совсем не вязалось с его шебутной натурой, и Брагинский едва ли хотел знать почему. Но искать ответы всё же пришлось, когда из-за свистопляски с соседями по комнате и их перестановками Альфред и Иван оказались в одном тесноватом помещении на оставшиеся пару лет. Если, конечно, кто-то опять не взвоет и не заставит их расселиться по разным корпусам… Сожительство это было странное и совершенно непродуктивное. Они по-прежнему обсуждали глупости, делились вредной пищей, но теперь ещё и изредка смотрели вместе фильмы по потрепанному ноутбуку Джонса. Тот вероломно забирался с ногами на кровать Брагинского, предлагая потаращить глаза на очередной героический блокбастер, где главный герой непременно альфа. И в конце, разумеется, он спасает омегу. Альфред никак это не комментировал, с ребяческим восторгом смотря на спецэффекты, а Брагинский… Брагинский оставил попытки понять, что у них к чему, и просто отпускал ехидные комментарии, подмечая, что дразнить Джонса ему безумно нравится. Он и сам ему, наверное… Но чуть-чуть. Хотя даже от этого «чуть-чуть» проблем у Ивана выросло выше крыши. Он стал раздраженно коситься на крутящихся вокруг Джонса омег, хмуриться, когда видел рядом альф или бет. И в его окончательно сломанном мозгу даже появился презабавный тезис, что из-за такого, как Джонс, он ревнует ко всем полам сразу. А то, что это именно ревность, Брагинский даже не отрицал. Вопрос стоял лишь в том, какого она характера, ведь и друзей можно ревновать. Но были ли они друзьями? Скорее да, чем нет. Было ли от этого легче? Нет. Абсолютно и точно. Дружить с Джонсом значило терпеть его туповатые шутки, тащить эту тушу с очередной вечеринки и получать дурашливые тычки в бок. Альфред был безумно тактильным, стоило разрешить ему один раз по-дружески приобнять, как он начал делать это постоянно, едва не виснув на Брагинском, как коала на ветке. И, если прежде о такой близости Иван лишь закатывал глаза, стараясь отстраниться, то теперь он и сам льнул к этому недоразумению. Но Джонс раскрывал объятия чуть ли не каждому встречному человеку в вузовском коридоре. И шутил он чуть ли не со всеми, и вообще, помним, что он затычка. Что он – повсюду свой в доску, что он располагает к себе и альф, и омег и вообще всех и вся. И это невыносимо для Брагинского, но, впрочем, чего-то такого он и ожидал. Утешает и хоть как-то обнадёживает, что таким влюбленным взглядом Альфред таращится только на Ивана. Да и, если бы Джонс отпускал комплименты каждому своему приятелю, Брагинский, вероятно, удавил бы его во сне подушкой. Разумеется, совершенно случайно. Влюбленность в Джонса казалось кретинской, но делать было толком нечего. Этот придурок цеплял равнодушного Брагинского до бешеных кульбитов в грудной клетке и желания оскалить зубы на чьем-то наглом загривке. Иногда Иван даже задумывался: «Может, он омега, а я просто ни черта не понимаю». Но эта идея отметалась сразу, ведь тогда вся параллель их омежек, в красках расписывающая, как нереально пахнет Джонс, наглые лгуны. К слову, подслушивая их разговоры об Альфреде, Иван впервые задумался над тем, а пахнет ли он сам. Ответ не заставил себя долго ждать, когда этот наглый засранец с невинным взглядом сказал: - У тебя, наверное, скоро гон. – На недоуменный взгляд Брагинского, тот пояснил. – Ну, знаешь, запах более густой что ли, как если бы до этого был сироп, а сейчас патока! - М, ясно. – Иван неоднозначно повел плечами и, будто ему всё равно, невзначай поинтересовался. - А чем я вообще там пахну? Джонс впал в секундное замешательство, а затем, словно оно так и надо, уткнулся носом в изгиб чужой шеи. Иван на мгновение забыл обо всём на свете, кожей ощущая его дыхание. Было щекотно, а губы почти касались золотистой макушки. За секунду до того, как он опустил лицо ниже, мягко сцеловывая солнечные лучи с чужих непослушных волос, Альфред торжественно выдал: - Сирень и что-то, знаешь, немного дымное. Брагинский расплылся в улыбке. Странной такой, диковатой. Ему казалось, что все альфы должны пахнуть чем-то тяжелым и неприятным, сильным. А он, черт побери, всё это время вонял как садовая клумба и ещё умудрялся как-то цеплять омег. Неправильно, совершенно неверно истолковывая это выражение чужого лица, Джонс тоже начинает лыбиться и как ни в чём ни бывало спрашивает: - А чем пахну я? Долго ждать не приходится, и Иван немного отчаянным жестом утыкается носом в его чертовы волосы. Вдыхает, прижимается губами и снова делает вдох. Альфред больше не улыбается так туповато, прислушивается к своим ощущениям. Довольный тем, что сумел хоть как-то озадачить этого клоуна, Брагинский отвечает: - Солнцем. И дешевыми чипсами. Опять жрал их без меня, да? - Да, а ты… Он хотел сказать «Не чувствуешь феромонов», но подавился словами, запнулся о сиреневые глаза напротив и лишь презабавно крякнул. Иван усмехнулся, всё понимая, и хотел отстраниться. Но ему не дали, буквально вжавшись губами в его рот. Назвать это поцелуем язык бы не повернулся, но этого, наверное, достаточно, чтобы понять: Никакие они не друзья. А Джонс мысленно отвешивает себе и подзатыльник, и оплеуху, и ряд других увечий, потому что ему до одури стыдно. Он ведь всё это время ни черта не понимал. Его заигрывания с Брагинским сводились к инстинктивным, он терся об него, как звереныш, везде-везде-везде оставляя свой запах, надеясь, что тот догадается. Альфред как последний кретин ждал, что по одному только хищному шлейфу, который оставлял он каждый раз, как с Иваном заговаривали омеги, тот всё поймет. Но Брагинский, будто нарочно, игнорировал все потуги Джонса, возвращаясь в их комнату облепленным чужими феромонами с ног до головы. На предложение соседа «помыться» он отвечал оскалом и встречной просьбой сделать то же самое, ведь «Ты неслыханная свинота, Джонс, имей совесть». И, говоря это, он, судя по всему, имел в виду самые буквальные и банальные вещи. От Альфреда действительно могло попахивать иногда, но совсем не тем, чем он ожидал. А Джонс, как последний дебил, ждал, что Иван наконец-то проявит интерес и тоже отметит его этой свой до одури сладкой и дымной сиренью, от которой у омежек внутри всё млеет. Но в этом плане Брагинский не делал никаких телодвижений, игнорируя вообще все привилегии своего вторичного пола. И Альфред обижался до соплей, продолжая, тем не менее, жадно таращиться на чужую задницу по утрам и в красках расписывать, какой его сосед нереально красивый. И они кружили вокруг друг друга, как два безмозглых петуха, распушаясь, каждый по-своему, и искренне не понимая, почему им не отвечают взаимностью. Сейчас же, когда ответ оказался прямо под носом у Джонса, он захотел истерически хохотнуть, но вместо этого лишь потянулся к чужому лицу, припечатывая губы таким долгожданным поцелуем. Не то что бы Альфред не умел целоваться, но он почему-то ждал от этого действа чего-то совершенно особенного и оттого так неумело вжался в рот Брагинского, намереваясь если не соблазнить его, то перекрыть путь к кислороду. Иван задумчиво пялился на зажмуренный взгляд и сведенные в немой мольбе брови Джонса. Он не спешил с выводами и смаковал ситуацию с присущим ему садизмом. Значит, он всё же нравится этому оболтусу несколько больше, чем на уровне младшеклашки, когда верх романтики это дотащить до дома чужой рюкзак или принести в подарок пригоршню конфет. Сквозь этот нелепый засос, Брагинский даже невольно заулыбался, до того смешным ему показалась вся ситуация. Но его веселья Джонс совершенно не понял и, обиженно отстранившись, едва не выдал что-то невероятно тупое и, возможно, обидное. Но теперь заткнули и его. Более умело и дико, жадно проникая в чужой рот и нагло исследуя языком его нёбо. Мир перед глазами завертелся, и Альфред тоже подался вперед, не желая отдавать инициативу. Это было похоже на качели или игру тяни-толкай. Каждый из них перехватывал пальму первенства, с остервенением углубляя поцелуй, стараясь довести партнера до сладкого исступления. И каждый терпел поражение, потому что голова начинала кружиться у них обоих. Но Альфред, не теряя зря ни секунды, соскользнул руками с широких плеч Брагинского к его на удивление узкой талии, а затем настойчиво вжался ладонью в поясницу. Сквозь поцелуй послышался грозный рык, но Джонс примирительно заурчал, с той же наглостью хозяйничая в чужих штанах. А затем перед глазами у Альфреда всё опять перевернулось, и он вспомнил, с чего вообще начался их разговор. У Ивана скоро должен был начаться гон, и он явно не планировал подставляться под хамоватые ручищи Джонса. Скорее даже наоборот, он придавил его к полу всем телом, устаиваясь между ногами в дурацких джинсах с нашивками. Альфа под ним хотел что-то возмущенно промычать, но его опять утянули в поцелуй, а желание хоть как-то сопротивляться таяло на глазах. Действительно, а чего он ожидал, влюбляясь в другого альфу? Того, что тот будет плавиться под ним, как течный омега? Скорее уж это ему сейчас придется стать принимающей стороной, ведь затуманенный взгляд Брагинского вряд ли располагает к разговорам и поиску компромиссов. Он вообще, кажется, сожрет Джонса с потрохами, переходя от поедания глазами к вполне буквальному. Иван совершенно не нежный в этом вопросе, и его зубы уже по-хозяйски смыкаются на чужих ключицах. Альфред смеется, но не потому что ему весело: - Ай, щекотно же, козёл! Он задыхается, когда поверх укуса Иван задумчиво проводить по припухшей коже языком. И, поддаваясь настроению, кусает того в ответ. Проигрывать он всё ещё не намерен, хоть и понимает, что главное сражение сегодня ему не выиграть. Да и не то что бы он не понимал, как у них всё будет, если будет вообще. Это не отношения какие-то, а постоянная борьба. Но надо уметь уступать, и Альфред соглашается на условия мало что соображающего Брагинского, выгибаясь в спине. Как удачно, что они похожей комплекции и никому из них не тяжело вот так… Или всё же тяжело, раз на глаза Джонса наворачиваются-таки слёзы, когда внутри что-то разгорается прямо как угли. Это не те ощущения, которые он представлял, но… Наверное, взмыленное лицо нависшего сверху Ивана всё компенсирует. Да и потом, когда придет уже черед Джонса опрокидывать чужую самодовольную рожу, тот так сладко, до блаженно хруста прогнется в пояснице, что Альфред подумает, что его всё устраивает, целиком и полностью. Даже если на его «Я люблю тебя до одури», ему отвечают «Я знаю, придурок».