Летопись

Я прохожу сквозь стены как через тончайшую вуаль, блёклым духом, сквозящим перед твоими глазами в виде неясных теней, перенимая их холод и обретая такую же прочность в нехоженых доспехах своего нового тела. В моих руках два предмета: полностью открыты, представлены тебе в их естественной форме, они не лежат на подушечке, прикрытые тканью, не таятся за древесными стенками шкатулки. Взяв один, сохранить равновесие уже невозможно. Ты долго не раздумываешь, твоя ладонь вырывает у меня булатный кинжал, пролетев мимо истрепанного мокрым ветром послания. Рукоять, инкрустированная дешевым малахитом, так ладно сидит в твоей длани, словно литая под ее трусливую хватку. Когда ты глядишь на меня так, исподлобья, твоя кровь в жилах вскипает до предела, иссушаясь и опадая в них ядовитым осадком, а в твоей душе освобождается больше места для героизма, чтобы воткнуть мне между грудей идеально ровное острие. Так и знала. И это знание зачинает во мне такую грандиозную скорбь. Меня подхватывают сзади неожиданно, но то не твои объятия, а происки чужака, посмевшего ворваться в нашу тихую гавань, где я традиционно пускаюсь в обратный путь к тебе, а ты моришь меня любовным голодом. Мне с трудом верится в происходящее, в частности, в то, что меня держат сзади так бережно, словно прикасаются к чему-то хрупкому. Все эмоции и умственные процессы будто бы в строжайшем запрете опечатаны лентой, замерли как останавливаются часы на запястье покойника в его ужасный-прекрасный час, мною движет лишь отголосок моего прошлого рвения вернуть тебя, не важно как — выкупить ли, выкурить ли из дому, выкрасть ли из рук твоего окружения — и я сама циклически возвращаюсь к тебе сюда каждый раз, обращаясь из прежней сладострастной мечты в настоящий ночной кошмар. Я уже сама потерялась и не ведаю, чего хочу. Подумай же, может все то время твой выбор из двух зол был неверным, а твое спасение состоит в том, чтобы один раз поддаться мне? Мой внутренний мир не до конца выпотрошен тобой, поэтому ты в упор втыкаешь обагренное лезвие, полосуя мой живот пряменьким вектором в направлении к пупку в попытке заменить, вытеснить физическим насилием из твоей ширинки вставшее желание. Ты стыдишься признаться себе в том, что хочешь принимать меня и мои страдания, вот только тебе уже ничего такого не добиться от обызвествленной душонки, не жди, что слезы вдруг хлынут несдерживаемым водопадом и предоставят возможность хлебнуть через край удовольствия, лишь только брызги крови изо рта запачкают твое ангельское личико. Мой мнимый идеал мужчины смели, как революционеры сносят памятники, твоя власть надо мной пошатнулась. Я чувствую поддержку за своей спиной и человеку, которого я выбрала прикрывать свои тылы, тоже предстоит сложное судьбоносное решение — стать мне опорой или дать моему позвоночнику с хрустом надломиться. Теперь я сама ощутила какого это и могу отпустить тебя с миром. Летопись наших дней подошла к концу, я дописываю последнюю дату на нижнем краю листа, не запечатлев след поцелуя, и оставляю тебя наедине с ранее отвергнутым тобой свертком бумаги. Будь счастлив, Александр. Очередной обман поджидает меня? В носу резко защипало от соленого воздуха. Меня несмело держат за горло, точно сейчас пальцы не разогнутся — просто-напросто соскользнут с кожи, а тело всем своим весом дугообразно прогнуто над расселиной в смиренном ожидании полета. Вблизи слышится гул моря. Темные воды накатывают к подошве суши, силятся добраться до нас, но лишь разбиваются о берег и уползают, отдав эстафету следующему приливу волн — дислокация поменялась, как по щелчку под стать самоощущению. Камни постепенно стачиваются от этого действа, я чувствую как течет здесь время, растворяются мои последние минуты. Когда рука, отделяющая меня от полета в пропасть, устанет или вдруг дрогнет из-за какой-то помехи извне, я буду падать к застывшим в мраморных истуканах образам людей, покоящимся на дне моря слез. Они оживуют и закуют меня рядом с собой. Я бы рада не надеяться на чье-либо покровительство, вот только мне самой… Мне эта жизнь не шибко-то нужна. Я живу, чтобы радовать Его. Мое духовное состояние стало слишком хлипким после того, как меня уже роняли как фарфоровую куколку, ведь подставив всю себя, я не могу оглянуться на то, что ждет меня позади — мягкая простынь или же усыпанный шипами гроб. Существует только одна константа в нашем уравнении — моя честность и неизменно следующее за ней разочарование. Это есть насилие над собой, обвинить в котором больше некого. Достаточно этого всего, я больше не буду жертвой. Я сделаю это быстрее с тобой, чем у тебя может даже просто проскользнуть такая мысль - предать меня. Вцепившись в удерживающую мою шею руку, я переворачиваю нас местами. Кто теперь находится на волоске от смерти?