Мстительный холод - Столкновения льда

– Розария, прошу! — Барбара срывается почти в скулеж, сжимая пальчиками ткань своей юбки, щеки девушки раскраснелись, а лицо принимает умоляющий вид.— Не уходи... Как ты можешь игнорировать службу?! – Не перекладывай с больной головы на здоровую. Тебе никто не запрещает любить Барблятоса, но меня в это не втягивай. Только глупцы просят помощи у безразличных божеств. — лёд голоса, твёрдость походки. Красивое лицо, вот только пустое, застывшее маской. Ничего не выражает, ничего и не чувствует. Чуть больше раздражения, чуть меньше покоя. — Ты жалкая псина, хочешь поесть с дворянской миски. Вот только Архонтам, самой Селестии - глубоко насрать. – Не говори так... — Барбара хмурится, глаза начинают слезиться. – Ты пропустишь утренней хор. Хорошие девочки должны ночью спать в своей конуре. Розария исчезает, растворяется в метели, её силуэт уносит тысяча снежинок, и у Барбары холодеют руки, она теряет надежду. Она теряет любовь. Её звонкий ручей, замерзает уродливыми льдинами, под мёртвым взглядом Розарии.

**** Розария с Эолой пересекаются случайно. Смотрят друг на друга как бешённые собаки, готовые перегрызть друг другу глотки. У разведчицы задание, гражданских не должно тут быть – это раздражает. Венец Милосердия не любит, когда ей мешают выполнять ее ночную работу. Работу палача... " - Что забыла здесь монахиня?". " - Рыцарю ордена не пристало шляться в ночи.". Конфликт решается сам собой, когда оставшиеся похитители сокровищ решают их атаковать. Розария вонзает им копье через глазницу проламывая череп и размазывая серое вещество по траве вокруг. Эола ломает им ребра в труху, разрывая лёгкие своим двуручным мечом. На удивление сработали гладко, на удивление среди этой крио стихии девушкам комфортно друг с другом. Но оби они заморожены в чувствах, закрыты от мира. Они расходятся молча, перед самым рассветом.

**** Чтобы встретиться вновь... Эола пьяная в дребадан. Руки у неё трясутся, но за Эмбер она цепляется сильно, словно скаут последнее, что у неё осталось. Розария замечает их украдкой. И остаётся послушать. Сама не знает, почему. Эмбер рыцаря останавливает, говорит "будь аккуратней, спокойней, мягче" и разведчица разжимает руки, дарит нежность, которую не хочет. Грустная, пресытившаяся синева. Голос скаута раздражает барабанные перепонки, когда от легких поцелуев Эмбер стонет как от страпона в жопе. И Розария закатывает глаза, вспоминая Барбару. – Эмбер.Тебя Кэйа искал, — Розария влезает бестактно, но прекратить этот концерт слишком уж хочется, безумно, если честно. – В два часа ночи?! Скаут уходит бурча себе что-то под нос, и громко топает ногами. – Тебе не идёт выглядить дохлой уткой. - Розария чуть улыбается, вспоминая грацию девушки при сражении. – А тебе – дохлой рыбой. Поаккуратнее со словами. Я могу и отомстить за такое. Их взгляды с Эолой встречаются, и у Розария впервые за много лет идут мурашки по телу. – Хочешь потрахаться? — вопрос с губ слетает сам. Рыцарь явно была не рада прерванному занятию любовью, а Венец Милосердия хочет почувствовать сильные руки на своей талии, до хруста костей хочет. Розария получает этой ночью царапину на щеке, и полную уверенность, что она бы переспала с разведчицей разок. Эола неглубокую рану на шее, и мысль, что монахиню стоит избегать, ведь она задевает что-то внутри.

**** Избегать не выходит... Стой встречи монахиня повадилась наблюдать за Капитаном разведывательного отряда. Её веселит её реакция. Нравится её буря. Её холод что-то колит в груди, сжимает сердце в тиски. Промерзшая диафрагма толкает лёгкие, заставляя дышать Розарию чаще. Девушка умна, остра на язык и характер. Абсолютно сломанная. И венец милосердия кого то видит в ней. Возможно она слишком эгоистична, чтобы не влюбиться в свою покорёженную копию. Но монахиня упивается этим. Она знает, что та отреклась от клана, но гордость, походка, наклон головы, манера речи, все выдаёт в ней сломанную суку. И Розария безумно хочет ощутить это на себе. Все, что Эола не может выговорить осуждающим её людям, своему роду. Всю ту бушующую метель, что копиться внутри, котрую пытаются заглушать алкоголем. Розария заходит в таверну, и садится за стойку рядом с Кэйей. Она смотрит на столик, где Эола слушает Эмбер, и недовольно цыкает. Кэйа молчит, но смотрит понимающе. Даже ничего не упоминает про тот случай, когда скаут припёрлась в два ночи, якобы за каким то заданием. Кэйа все понял, задание дал. Он сам сгорает в языках пламени. Тянется погреться об них, но как бабочка сжигает крылья, тает снежинкой в огне. И Розария должна отдать ему должное, а именно бутылку хорошего вина. Розария и Кэйа встречаются взглядами, и оба понятливо хмыкают. Капитан кавалерии дружит с Эмбер, но он не будет препятствовать Розарии. Потому что холод может жечь сильнее огня. Промораживая кости. Заполняя грудную клетку льдом. Капитан кавалерии улыбается и просит Дилюка налить ещё вина. И монахиня молча отпивает из своего бокала. Она тоже не будет мешать. Просто наблюдать, как Кэйа тушит огонь, засыпая его снегом - лучший выход, лучшая помощь. Фантомные руки сжимаются на горле, и нечем дышать. Словно ледяное лезвие снова холодит затылок, и уродливые бандиты тянут к ней свои руки. Её в детстве приложили пару раз головой о стылый лёд. И это воспоминания твёрдо встало перед взором, отпечаталось пустотой в глазах. Розария видит, синюю девушку с пресыщенным видом, которая держит за руку горящую девчонку. Эмбер хихикает, целуя Эолу в щеку и удаляется. Наконец-то, теперь можно поговорить. Монахиня крадется с грацией уличной кошки. Каблуки стучат по дощатому полу гильотиной. Это приговор для этих отношений, которые проще назвать недоразумение. Копье, которое войдёт как по маслу в тушку глупого кролика, уже готово. Зайчик бежал от стрелы, а наткнулся на копье. Бестолковая смерть... Плечи синей девушки напряжены, и Розария уверена, губы сжаты в полоску. Но осанка идеально ровная. Венец милосердия садится рядом, молча опуская подбородок на плечо вздрогнувшей разведчицы. Её голос, тон, холод её дыхания вызывает у рыцаря табун мурашек. Эола слушает вкрадчивый голос монахини, предложения отойти в переулок, затеряться где-нибудь между домами Монштада - заманчиво. Но рыцарь сжимает руки, и закрыв глаза повторяет лепет Эмбер, пересказывая её истории. Говорит, как девушка прекрасна, как нужна ей, как отзывчива и ярка. Она её путеводная звезда в холоде зимы. Розария хмыкает. Ничего более легкого, как снежинка, флирта, ничего менее заигрывания. Она высвободит метель. Промёрзшую глыбу льда, не способен прогреть второсортный костёр, да и кому нужно, что бы это прекрасное изваяние льда таяло? Точно не Розарии. Точно не Эоле. Спасать замершего, с упавшей температурой человека - глупо, слишком поздно греть кончики его пальцев, это не запустит сердце, нужно просто позволить этому человеку раствориться в метели. Розария ведёт кончиком железного когтя по плечу Эолы, заставляя её сбиваться с заученных слов, испытывать желание, высвобождать свою бурю. Как похвально слушать пересказ трепа Эмбер, но монахиню это раздражает, даже без основной участницы. Венец милосердия склоняется к самому уху разведчицы ближе, почти касаясь обветренными, холодными губами покрасневшей мочки, и шепчет снова ... "Успокой себя. Она действует мне на нервы. Ты не любишь её. Перестань говорить ложь." Эола поднимается первая, значит не только Розарию зацепила их встреча. Идёт так же гордо и спокойно. К чёрному ходу из таверны. Монахиня хмыкает, она никогда особо не разделяла любовь Кэйи к жеребцам, но такую гордую кобылу она бы объездила. План Эолы видимо поговорить, расставить все точки над "и". Но Розария только успевает прикрыть за собой дверь таверны, как её припечатывают к ней. Видимо весь план рыцаря идёт к черту. Монахиня рвано выдыхает, впиваясь когтями в загривок разведчицы пока та добирается до её губ. Снежная буря набирает обороты, срывает предохранители, высвобождает истинное я, наперекор морали. Это не поцелуй, а почти битва. Губы начинает саднить, как будто самый сильный мороз уколол их холодом, и Розария сжимает волосы сильнее, заставляя Эолу тихо простонать. Монахиня проталкивает колено между бедер девушки, и рыцарь вжимается лишь сильнее, потираясь, словно делала это всегда. Привкус железа появляется во рту, расползаясь и тревожа вкусовые сосочки, у кого-то из них лопнула губа, и эту ранку хочется разорвать ещё больше, разворошить, что бы до нутра, до промозглого сердца. Розария чувствует, как Эола сжимает руку на её талии сильнее, бок холодит опасной льдиной. Дофамин, адреналин, все летит в одну кучу, Альбедо упоминал эти гормоны как-то, Розария знает, она иногда за ним следит. Второй рукой Эола пробирается под сетчатые колготки, рвёт их прямо рядом с промежностью, и проникает длинными, музыкальными пальцами в лоно. Розария сжимает зубы, прикусывая наглый язык, что не давал вздохнуть, и шипит подранной кошкой. Давно там никого не было, узко, доставляет дискомфорт, почти жгучцю боль, такую же, как их холод. Монахиня сильней упирается коленом в промежность Эолы, подстраиваться под её хаотично толчки. И снова тянет за холку, заставляя девушку с шипение отрываться от неё. У Эолы в глазах метель, и каждая снежинка острое лезвие. Пальцы скользят внутри Розарии толчками, и та выпускает воздух сквозь зубы. Это их игра, минимум звуков, максимум действия. Монахиня сама тянется к нижней, кровотачащей губе Разведчицы, и кусает её, отягивая вниз, а после толкается языком в рот, что бы тоже подарить прекрасное чувство асфиксии, как когда затягиваешся дымом, до мушек перед глазами, слабых ног и помутнение сознания. Девушки кончают бесшумно, их объединяет лишь рваный выдох и пар из рта. Эола вынимает пальцы, и Розария чувствует как нежные стенки остаются без внимание. Все ещё сжимаются в конвульсиях вокруг пустоты. У рыцаря снизу мокрое боди, у Розарии колготки на коленки. И каждый человек, способный думать, обо всем бы догадался. Но когда Розария заходит в таверну после пары затяжек, видит как Эмбер радостно, совершенно беззаботно висит на рыцаре. Синяя девушка пересытилась, и монахиня лишь хмыкает. Рыцарь со двора таверны ушла молча, только хмурясь, но бок Розарии Эола сжимала куда крепче, до гематомы и покрасневшей кожи. И это победа. Это пока не знает Эмбер, не знает Эола, но понимает Розария. Кэйа все это время отвлекавший Эмбер, что бы та не пошла искать уже не свою девушку, только улыбается уголками губ, когда Розария садиться рядом с ним на барный стул, слегка морщась. Он мог бы сказать "Держись подальше, от того, что тебе не принадлежит". Но он молчит. Ведь была ли Эола Эмбер, если безумно нуждалась в Розарии? Они как ледники сошлись, чтобы раскрошить друг друга до мелких частиц, чтобы из замороженных глыб создать прекрасные скульптуры. Кэйа закусывает губу и смотрит из под пышных ресниц на Дилюка. Розария знает, надвигается лавина, и она покроет собой любой вечный огонь, унесёт его во мрак. И Розария поможет. Она видит как мужчины уходят к подсобке, и отпугивает посетителей от барной стойки, что бы никто не ждал заказа, не возмущался. Она знает, что метель пытается задушить огонёк борьбы, и у него выходит. Розария зыркает угрожающе взглядом на кого-то пьяницу, и тот передумав искать бармена и просить добавки, побледнев уходит. Монахиня пьёт кислое вино, напоминающее вкусом кровь, и настукивает когтями мотив. Она сжала шею Эолы так крепко, что ее железные украшения на пальцах порвали воротник, оцарапав кожу рыцаря. Ткань наверняка окрасилась в цвет вина. "Успокой её. Она действует мне на нервы. Ты не любишь её. Перестань говорить ложь."

**** Их встречи учащаются, как сердцебиение, при выбросе адреналина. А они и адреналин - это синонимы. Не понятно, какая незначительная деталь притянула их друг к другу. Вот только послушав слухи про друг друга, они нашли в них себя. Розария гуляет по шумному Монштаду, вспоминая удивленное лицо Барбары. Никто не смеет её трогать, на маленькой ладошки будет большой шрам. Но Пастор взрослая, залечит. Монахиню хватают за плече и затягивают в тёмный переулок. Потрескавшиеся губы растягиваются в улыбке, пока их накрывают другие. Сейчас все их встречи такие. Розария уверена, она заинтересовала Эолу, чем-то... И та как настоящая разведчица собрала информацию, увидев что-то... Венец милосердия же, узнала все, что ей нужно, уже давно. После первой встречи – слухи, после второй царапина на щеке и холодный взгляд с вьюгой внутри. Это все, что потребовалось, чтобы Розария сейчас хотела бы раскромсать этот наряд на рыцаре. Но она лишь просовывает кисти рук под боди, больно царапая тазовые косточки, пока Эола трахает её рот своим языком. Такие холодные девушки сейчас пишут жаром, метель кусает щеки, когда они сжимают друг друга в объятиях. Языки переплетаются, слюна стекает по подбородку густыми каплями, правильнее, чем бесполезные слезы. Эола выдыхает ей в рот нетерпеливо, почти стонет и начинает танец снова. Как две снежинки посреди пурги их языки движатся в определенном ритме, поддерживая такт, душат друг друга, что бы опустить в саму мглу... – Эола! Где ты? — Эмбер кричит, зовет свою девушку, наверняка растерянно мотая головой. И рыцарь разрывает поцелуй, старается уйти, но монахиня не даёт, её руки выскальзывают из под боди и сжимаются на ягодицах разведчицы. Розария тянется к уху замершей девушки и почти шепчет ей на ухо. "Успокой её. Она действует мне на нервы. Ты не любишь её. Перестань говорить ложь. Не могу выносить её нытье. Где её пустышка? Любить её, похоже утомительно Так что, просто всецело люби меня" Эола кусает Розарию в плечо, рядом с воротником, и монахиня запрокидывет голову, ударяясь затылок о стену, и стонет сквозь зубы. Руки Эолы снова сжимают крепкую талию Венца Милосердия, сжимают так, как никогда не будут сжимать талию скаута. Им не нужен финал, лишь вечная метель, бесконечный танец крио энергии. Рыцарь не может так коснуться своей дорогой Эмбер, вылить на неё всю ярость, что жрёт нутро. И Розария только хмыкает сжимая ягодицы Эолы сильнее, пока та кусает её шею, снова и снова и снова... Венец Милосердия обожает пургу на драконем хребте, и наконец, может ощутить её и здесь. Её ледяное сердце трепещет, отзываясь на привычный, такой родной, яростный холод. Розария стонет снова, поразительно много для обычно молчаливой неё, когда одна рука Эолы снова забирается под трусы, и приникает к клитору, выводя свои "па", которая сама рыцарь обычно вытанцовывает с двуручным мечом. Разведчицся целует опять, затыкая и монахиню и себя, ведь Розария тоже не теряет время, скользит под боди и оцарапывая половые губы так же прижимается к клитору. Они не могут позволить себе быть слишком громкими. Это их крио танец, их метель. Она воет холодом, и слышать позволено только им. Голос Эмбер на заднем фоне отдаляется, Розария все ровно бы подморозила ей язык.

**** Кто сказал, что ревность это пожар? Ревность - это когда в груди хододеет, и жется так невыносимо, как будто сердце продкнули копьем. Розария знает, и вместо своего клинка, с Эолой использует ревность. Они с Барбарой зачищают лагерь похитителей сокровищ. Все просто. Розария палач, а Барбара хочет быть её послушным щенком. Гидро и крио отлично взаимодействуют, замораживая и разбивая врагов на осколки. Но Розарии больше нравится два крио. Когда враги обездвижены метелью – критическое попадание по ним выше. И губы сжаты в тонкую полоску, словно её утонченное копье, которым она вонзается в промёрзшие насквозь тела. Пока во взгляде танцует адреналин. Она знает, за ней наблюдают, монахиня ощущает холод взгляда. Розария невзначай касается Барбары, притягивает её ближе, словно помогая уклониться. Нежная улыбка и красный румянец на щеках никак не трогают венец милосердия. Но вот взгляд холодящий спину - даже очень. – Розария я... Монахиня не удостаивает пастора даже взглядом. Она и так знает, что та снова сжимает руки на платье и смотрит вниз на туфли, смущённо улыбаясь. Словно собака ждущая похвалу от хозяина. Розария закуривает и стук каблуков по промёрзшей траве отдаётся гулом сердца. Под тяжестью её веса ломаются травинки, как ломались кости казнённых палачом. В густой чаще, когда крики Барбары стихают, как и её надежда, Розарию валят на сырую траву. – Отомстить решила? – Ну, ты же только обещаешь, а не делаешь. Розария хмыкает, это еще не месть, затягиваясь крепко зажатой в пальцах сигаретой, пока Эола стягивает с неё сетчатые колготки, делая дырки там ещё больше. Бедра монахини разводят в стороны, впиваясь пальцами до синяков. И Эола припадает лицом к промежности, вылизывая клитор. Открывая головку из под капюшона, смачивая слюной, посасывает как мороженое, играя с ним, как кошка с мышкой. Сигарета выкурена и отброшена в сторону, трава рядом начинает тлеть. А Розария шумно дышит срываясь на стоны, и впивается когтями в плечи девушки, до кровавых разводов на белоснежной рубашки. Взрыв стихии вместе с оргазмом смешиваются в одно, и трава под девушками покрывается льдом, пока Эола слизывает густую смазку со своих перепачканных губ. Розария тянет её на себя, и этот поцелуй отдает вкусом естественной смазки и мятной свежестью.

**** У Эмбер мягкая грудь, которую приятно держать в ладошке. Эола сжимает чуть сильнее, что бы пальцы создали ямочки на коже, маленькие могилки, где можно было бы похоронить свои чувства к Розарии. – Ай! Больно! — скаут чуть отстраняется и дует губы. — Ты какая-то слишком задумчивая и грубая, что с тобой последнее время?! У Эмбер сердце на распашку, но Эоле становится слишком горячо и она разжимает руки, не хочется лезть в пожар - обжечься можно, а по другому эту аккуратную грудь не прочувствовать, не потрогать. – Просто нужно отомстить кое-кому...

**** У Розарии грудь пышная, прижмись ближе и в ней можно задохнуться. И Эола сжимает пальцы сильнее, желая проникнуть под кожу к самому сердцу. Венец милосердия стонет ей на ухо, и от этого у разведчицы мурашки, она отзывается в ответном стоне. У них парные гематомы. У Розарии на груди — у Эолы на бёдрах. К груди монахини не нужно тянуть руки и сжимать сильно, что бы её почувствовать. Вот только сердце опоясано колючим репейником, Эола не считала себя мазохисткой, но ей нравится царапать об него руки, впиваясь пальцами в тяжело вздымающеюся грудь. **** – Сколько можно пить?! — Эмбер кричит, практически переходя на ультразвук и Эола щурит глаза, она вспоминает слова Розарии про пустышку и улыбка сама выползает на губы, заставляя скаута хмурится от негодования ещё сильнее. — Я не понимаю! Давай просто поговорим, я не хочу тебя терять! Эола, похоже, хочет. Мусоля одну и туже тему ни к чему новому не придёшь. Она устала вскрывать свои гнойники, что бы Эмбер залезла туда пальцами. Скаут прижигает раны Эолы хорошо и надёжно, и кажется вот их счастье, их константа и покой. Только раны от ожогов воспаляются и снова начинают истекать гноем, это замкнутый круг, и рыцарю бы вылить на них чистый спирт, что бы продезинфицировать от гадких слов себе в спину. Эоле бы холодный компресс, что бы успокоить воспаления. Разведчица уходит, оставляя сгорающую как спичку девушку за хлопнувшей дверью.

**** " Как можно доверять такой как она? Она тоже часть этого ужасного клана". Эола спину держит прямо, она привыкла к этим словам. Гной наполняет раны по новой, выливаясь в кровоток и отравляя тело изнутри. – А ты, конечно же, заслуживаешь доверия. Когда ночью трахаешь блядей, пока твоя жена молится в соборе. Эола этот голос узнает, и взгляды девушек встречаются. Розария холодным кинжалом иссекает края зараженной раны, что никогда не могла сделать Эмбер. "Ведь люди не виноваты. Нужно только подождать, и они обязательно поймут, какая ты замечательная" – говорила скаут, и рыцарь верила, пока токсины проникающие в кровь, отравляли холодную ясность ума. "Милая, она все врёт!" Слышится на заднем фоне, пока монахиня молча идёт в сторону рыцаря. У неё в руках бутылка вина, а во взгляде ледяное удовлетворение. Розария не зовет за собой, даже в глаза больше не смотрит. Проходит мимо словно ей не интересно, словно не у неё от Эолы что-то бушует внутри. Разведчица сама идёт за ней, но никак услужливая собака, а как равный ей человек. У обеих спины прямые. И холод заставляет сосуды переполненные кровью сжаться, не позволяя просочиться новому яду. "Ты веришь этой монахини! Она же!..." Гной выходит почти белоснежным экссудатом, оставляя раны в покое, и воспаления под холодом отступает. **** Трахать пьяную Розарию похоже на прекрасный сон. Они не трезвые обе, цепляются друг за друга, сильнее до крови. Эмбер опять будет причитать про раны, говорить, что беспокоится. Но Эолу это больше не тронет, она будет специально надавливать на фиолетовые гематомы, вспоминая глаза Розарии и наслаждаясь мурашками по коже. Рыцарь впечатывает монахиню в стену собора, сдавливает руки на шее, до последнего рваного звука. Что бы посмотреть, сможет ли этот взгляд стать ещё более безжизненным, чем есть уже. Венец милосердия хрипит, и закатывает глаза, пока её руки сильнее сжимают бедра разведчицы. Эола переводит мутный взгляд с лица Розарии на её плечи. Укусы все ещё видны, но они не воспалены. Может вся зараза дохнет из-за холода, а может, потому что Розария ядовитая змея. Рыцарь скользит руками с шеи на талию, что бы сжать, раздробить, позвонки. Пока монахиня кашляет выплевывая прокуренные легкие. Венец Милосердия хмыкает, облизывает губы, и неровно дышит, словно не её только, что душили, словно ей это нравится. - Не боишься впасть в немилость у Архонта? - Эола не остановится, но азарт играет мелодией в крови. Спросить больше, узнать лучше. - На-с-ра-ть. - с улыбкой на губах, со льдом в глазах, и горячем сиплым шёпотом. И разведчица не выдерживает, она вообще перестаёт сдерживаться рядом с монахиней, кусает в плечо перекрывая старые, ели зажившие укусы, новым. Эола упивается стоном Розарии, стоном не боли, наслаждения. Потому что такая женщина не может стонать от боли, все это, для неё награда. Когда рыцарь отрывается от плеча, кровь виного цвета струится по бледной кожи. И это блядски заводит. Эола спускает руки на бедра Розарии, подхватывая под ягодицы, пока монахиня наоборот скользит вверх по спине рыцаря, что бы удержаться, когда та поднимет её над землёй. Они словно слаженый механизм, идеальный маятник, как будто считывают мысли друг друга. Очень хорошо можно понять следующую действие, если человек на против, твоя видоизменённая копия. Венец милосердия впивается когтями в плечи рыцаря, словно препарирует. Разведчица ловит чистый, как первый снег, кайф. Держать для неё монахиню не проблема, она не тяжелее двуручного меча. Они целуются снова. На языке привкус железа, и он прекрасный для них ровно настолько же, насколько ужасный для других людей. Розария проходится, словно секундной лаской, оглаживает, раскрытыми ладонями плечи рыцаря и переходит к шее. Железный коготь упирается Эоле прямо в бьющеюся в агонии сонную артерию. Чувство опасности и чистого кайфа от вырабатывающегося адреналина раскалывает мир рыцаря на до Розарии и после. Монахиня сжимает руки на шее, и это рассказывает о ней лучше, чем все слухи, про то как ее воспитывали бандиты, которая разведчица собирала по крупинкам. Эола, даже стонать не может, так не хватает воздуха. Перед глазами пляшут не то мушки, не то взрывы сверх новых, и девушка только крепче сжимает бедра, Розарии, начинает имитировать толчки, вбивая с каждым движениям венец милосердия в каменную стену собора. Марево окутывает их сознания. И блять, блять! Эола кончает! Похоже, что Розария тоже, и они обе оседают вниз. Монахиня закуривает, кажется у неё всегда с собой есть две вещи: кинжал и сигареты. Эола в наглую забирает сигарету, затягиваясь тоже. Сначала кашляет, но Розария показывает как дышать, не смешно шутит про минет, и рыцарь сама не замечает, как улыбается, как перестаёт кашлять от дыма. Молчание между ними уютное, разве что за ручки не держаться, как влюблённая парочка. – Когда ты её бросишь? Вопрос в эту тишину падает, теряется в непроглядной темноте. Эоле бы разозлиться. Сказать, что отомстит, но девушка лишь затягивается, вяло пожимая плечами. – А должна? Розария смеётся хрипло, потому что её недавно почти задушили. – Что насчёт тройничка? – Не одобрит. — Эола смотрит на звезды или это все ещё мушки перед глазами, после того как её душили? – Розария? Ты тут? — Барбара показывается из-за поворота, блять их мог увидеть любой в этой ночи — О Архонты, что случилось! Вы не ранены? Пастор все что-то щебечет и щебечет. И рыцарь по "нежной" улыбки Розарии и её спокойным ответам, понимает, что ей отомстили прежде, чем Эола сказала "нет" на предложения расстаться с Эмбер. Потому что монахиня уже знала ее ответ. Месть подают холодной. Розария подала её лядиной, обжигающей как сильный мороз. Разведчица незаметно для переживающей Барбары склоняется к уху Венца Милосердия и шепчет. "Успокой её. Она действует мне на нервы. Ты не любишь её. Перестань говорить ложь." Розария смотрит на Эолу мельком. И это взгляд дохлой рыбы, с разбитым об лёд черепом. Но Эола видит бурю, видит вьюгу, и улыбается, потому что Барбара этого никогда не увидит. Она уверена, что когда она уходит, монахиня затыкает Пастора поцелуем. Она уверена, что когда она уходит, венец милосердия раскладывает девушку на скрипучей кровати в своей каморке, и делает это максимально нежно, не получая удовольствия. Эоле есть кому подарить нежность, но не хочется. Хочется отвесить хлесткую пощёчину, как делали ей в детстве, только по заднице, а у Эмбер она слишком плоская. Другое дело Розария... **** – Почему ты служишь в соборе? — Розария ухмыляется, с Эолой ее губы двигаются уж слишком часто. Слово "служить" тут лишнее, ей не подходящее совершенно. Девушки сидят на обрыве скалы. И курят одну сигарету на двоих. У рыцаря было задание, у монахини работа палача. Нежные, закатные лучи окрашивают все в алый, как цвет формы Эмбер. Эола отстраненно думает, что больше ей нравится бордовый, как волосы Розарии и кровь на рубашки ее воротника. – Так совпали обстоятельства. Рыцарь эту историю знает, накопала информацию. Мусолить эту тему нет смысла. – И как? Прониклась верой? – В Барблятоса? Нет. Эоле с этого смешно, она смотрит как Розария затягивается и тянет девушку на себя. Поцелуй резкий, смазанный, с привкусом горечи от никотина и выходящим остатком дыма. Розария цепляется за шею рыцаря, ведёт коготками по холке. – Эмбер снова будет ворчать на тебя. — Шепчет монахиня, когда девушки разрывают поцелуй. — Насрать. — Эола говорит про гематомы и царапины по телу, а имеет в виду гораздо больше. – Ха, какие словечки от девушки из высшего общества. — Розария затягивается сигаретой снова, разведчица не может не смотреть на вздымающуюся грудь. – Заткнись, я все еще могу тебе отомстить. Эола вцепляется укусом в напряжённый сосок скрытой тканью. Сильно прикусывает весь ареол, ощущая дрожь под ладонями. – Псина... — Розария шипит сквозь зубы, а после приподнимает голову рыцаря за подбородок, не заставляя рыцаря оторваться от груди и посмотреть на себя. Они целуются снова, не сговариваясь. Дым танцует плавно из уста в уста, лишая остатков кислорода и кружа голову. Весь мир отходит на второй план, когда они дрочат друг другу, проникая пальцами глубже во влагалища, не щадя натирают нежные стеночки, что бы при каждом движения вспоминался этот вечер. Солнце уходит с небосклона, мир скрывается во мгле. Крио энергия пропитывает воздух. Метель только надвигается...