Одно на двоих

В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. ..... И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь.

      В распахнутое с вечера окно, наперегонки с солнечными лучами, врывается прохладный утренний ветерок. Он несёт в себе свежесть после ночного дождя. Большая двуспальная кровать, увитая витиеватыми узорами у изголовья и изножья. Из-под тёплого пухового одеяла, торчат две макушки.       Кэйа просыпается первым, потому что не может позволить себе упустить те редкие мгновения любования на спящего Дилюка. Он смотрит, как золото лучей путается в ресницах и губительным пламенем возжигает алый шёлк волос, разметавшихся по подушке. Это пламя - божественное пламя! - для Кэйи губительно, он сгорает в нём. В той любви, в той страсти, в той нежности. Он жадно прослеживает мягкий контур искусанных, им самим же, бледно-розовых губ. Эти губы способны жечь не только внутри, но и снаружи. Они способны вознести на седьмые небеса пылкими укусами и поцелуями, а после возжечь благовония своему единственному божеству, мягкими поцелуями-бабочками. Это правда. Кэйа чувствует себя божеством, когда Дилюк рядом. Он чувствует себя важным, нужным, любимым. Альберих готов принести свою душу и тело в жертву, если это будет означать, что все эти чувства останутся с ним навсегда.       Кэйа пододвигается чуть ближе, нежно прижимаясь губами ко лбу. Кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться. Он запускает пятерню в волосы, начиная легко массировать кожу головы и наслаждаться, словно большой плутовской кот, который объелся сметаны с хозяйского стола.       Он любуется своей собственной самой сладостной пыткой, запечатляя последние, столь прекрасные, мгновения перед муками, на обратной стороне век. Если таково будет наказание, за все свершённые им грехи, то быть самым большим грешником - не такая уж и плохая перспектива.       Всё внутри переворачивается, а бабочки на мгновение замирают в животе, когда золото на ресницах осыпается, являя миру свет и тьму алых глаз. Кэйа смотрит, ему кажется, что на самом дне этих ужасно прекрасных очей, черти танцуют дьявольскую сальсу, пока яркий благородный божественный огонь, противостоит губительному тёмно-алому пламени самой Преисподней.       Зрачки сужаются, а взгляд обретает ясность, бушующий океан пламени утихает. А Кэйя смотрит и не может ни моргнуть, ни слова сказать, ни взгляд отвести. Почему ему, такому мерзкому, слабому и жалкому человеку, достался Дилюк? Что сделал Кэйя в прошлых жизнях, чтобы в этой его удостоили такой чести?       Пламень рубиновых глаз сталкивается с ультрамариновыми водами беснующейся Атлантики. Огонь и вода. Лёд и пламя. То, что они есть. И они сохранят это - тот собственный хрупкий мир, лишь для них двоих, - любой ценой.       Пальцы Кэйи чуть натягивая струящиеся локоны, привлекают ближе. Солнце вновь путается в ресницах золотом, скрывая этот мир, порождённый бесконечной борьбой, только для них двоих. Губы сливаются в поцелуе, чарующим и тягучим. Дарующем неколебимое спокойствие, бесконечную нежность и невысказанное стократное "люблю". Одно на двоих.