Кто наливает мне вино

— Там была иголка, Альдо, — тихо и устало говорит Дик. Альдо всё ещё хмурится, в очередной раз пробегая глазами завещание. На шкатулку с отломанной крышкой, матово блестящую в свете свечей, он не смотрит, а Дику отчего-то так и хочется на неё взглянуть. Может, оттого, что в шкатулке была смерть: она ждала сотни лет на кончике иглы — а Дик обманул её. И теперь она лежит перед ним, лишённая силы — делай с ней что хочешь. — В другой раз не рискуй так, — тёплая, тяжёлая рука ложится Дику на плечо. — Пусть шкатулки открывают те, кто отирается у меня в приёмной в ожидании милостей. А мне нужен и твой меч, и твоя преданность, и ты сам — живой и здоровый. — Благодарю вас, Ваше Величество, — выдыхает Дик, от нежданного восторга сбиваясь на официальное титулование. Альдо небрежно взмахивает рукой — какой, мол, смысл благодарить за само собой разумеющееся — и вновь рассматривает желтоватую, ветхую от времени бумагу. — Мы всё же выиграли немало, — бормочет он. — Робер всё пытался меня отговорить, уверял, что мертвецы мстят тем, кто тревожит их покой… Как видишь, пакость, которую мне подстроили Эрнани и Франциск — вовсе не мистическая. И теперь я, по крайней мере, знаю, откуда грозит опасность. Дик встряхивает головой: — Твою власть никто не сможет оспорить. — Ты так считаешь? — голубые глаза прищуриваются, смотрят с каким-то бесшабашным озорством. — Робер думает иначе. — Робер… — Дик вздыхает. Не хочется говорить о друге дурно — но, в самом деле, сколько можно осторожничать и пророчить худшее? — Да, он вчера даже цитировал мне Дидериха, что-то про плен и могилы, — Альдо расслабленно опирается о подлокотник, забрасывая ногу на ногу. — Скука невозможная, никогда не понимал, что в этих виршах находят. Как думаешь, может, Робер слишком много времени проводит среди книжной пыли, вот его и одолевает тоска? Дик смущённо улыбается. Конечно, он не станет спорить с сюзереном, хотя более сильные и страстные стихи, чем у Дидериха, едва ли когда-либо появлялись на свет. Просто Альдо — истинный монарх, ему, очевидно, не по вкусу читать о чужих великих деяниях: он сам рождён их совершать. А Роберу и впрямь не мешает развеяться. Нашёл же, что вспомнить! И крови жар, и Чести пыл напрасно нёс ты в край могил, теперь ты наш, гнильё и тлен — твой щит, и герб, и вечный плен… По спине Дика пробегает мороз — как когда-то давно, в башне Окделлского замка, когда сквозь башенное оконце уже пробивался рассвет и Дик дочитывал «Плясунью-монахиню» при мечущемся огоньке свечи, отчаянно зевая — и чувствуя, что не в силах оторваться, пока не перевернёт последнюю страницу. Он уже понимал, что надежды нет ни для эрэа Ровены, ни для её верного рыцаря, но как же отчаянно хотелось надеяться — вопреки всему, вопреки самим героям, каждым опрометчивым поступком приближавшим собственную гибель… — Эй! — ладонь Альдо слегка стукает по плечу, и Дик вздрагивает, растерянно смотрит на сюзерена. — Надорэа, ты ещё здесь? Я, между прочим, сейчас с тобой обсуждаю вещи государственной важности. — Прости, — к щекам Дика приливает жар стыда. Альдо смеётся, вновь отмахивается: — Прощаю. На самом деле, такое я только рад буду повторить. Помнишь, я говорил тебе, что решил учредить орден Найери? Так вот, твой сегодняшний геройский поступок сделал тебя его первым кавалером. Дика волной захлёстывает радость, тёплая, искрящаяся. Он вскакивает на ноги, чеканит: — Счастлив служить анаксу и Талигойе! — Вижу, что счастлив. И знаешь, что я решил, — Альдо поддевает шкатулку кончиком пальца, — эта вещица хранила тайны узурпатора и поддалась только тебе. Я отдам её съентификам, пусть убедятся, что на ней не осталось никаких ядов. А когда они подтвердят, что всё в порядке, шкатулка отправится к ювелирам, и они сделают из её металла твою орденскую цепь. Что скажешь? Дик сглатывает. В горле отчего-то пересохло, и за рёбрами тревожно покалывает. Вряд ли хоть кто-то не слышал о проклятиях, стерегущих старые гробницы и всё, что в них спрятано. Но ведь и гробница, и шкатулка уже вскрыты. Если их и охраняло что-то неведомое — оно слабее крови эория, его воли. Потому он, герцог Окделл, Повелитель Скал, и сумел уберечься от отравленной иглы. — Я буду счастлив её носить, Альдо. — Прекрасно! Роберу только не говори, а то его удар хватит, — Альдо со смехом встряхивает головой, отблески свечей скользят в золотых волосах. — Я велю подать вина — и мы выпьем за твой орден. Первый и, во имя Абвениев, не последний. И опять словно что-то царапает загривок, рассыпает по шее колкие мурашки. Был ведь ещё орден Талигойской Розы, и непривычная, рассеянно-задумчивая улыбка монсеньора, и его ладонь, взъерошившая Дику волосы — в дыму Дарамского поля, когда он сбил кагетский штандарт… Пустое. Альдо всё верно сказал: нельзя одновременно носить ордена узурпатора и анакса. Та награда ничего не значит, и та клятва ничего не значит, и… — Что скажешь? — Альдо уже протягивает ему налитый бокал, в тёмно-красном вине вспыхивают и гаснут отсветы огня. Пальцы Дика смыкаются поверх прохладного стекла. — Попросту — за тебя? Или у старины Дидериха и на этот счёт найдётся какая-нибудь поучительная строфа? — За будущее, — Дик улыбается. Поверь, мой гость, мне всё равно, кто наливает мне вино… И ничего не было, кольца с рубином и трещинкой-молнией тоже не было, впереди суд эориев, Алву должны приговорить… …но мне не безразличен тот, кто в эту ночь со мною пьёт. — Октавий — восемьдесят первый элемент периодической таблицы, один из немногих природных радиоактивных элементов. Возможно, кто-то из вас слышал о нём в связи с правлением Альдо Первого, также известного под именем лже-Ракана. Разумеется, в то время о радиоактивности, равно как и о причинах возникновения онкологических заболеваний, ещё не знали, поэтому судьбу, постигшую Ричарда Окделла, долгое время считали результатом проклятья. По-видимому, от лучевой болезни пострадали и другие люди, в частности, ювелиры, имевшие дело со шкатулкой и орденом в течение длительного времени, но сведений о них не сохранилось. После того, как в двести семьдесят четвёртом году круга Ветра мэтром Филеасом Борном был открыт октавий, в скором времени были выделены ринальдий и эриданий, отличающиеся значительно меньшим периодом полураспада… — Абвении, сейчас усну, — светловолосый парень за партой у окна прикрывает ладонью рот. — Стоило переводиться на радиохимию ради того, чтобы нам два года нудели про неудачников прошлого круга. Рик, — он подталкивает соседа под локоть, — лучше расскажи, как с работой, Августу написал уже? — Нет пока, — Рик с сомнением косится на приятеля, кладёт ручку и разминает затёкшие пальцы в чернильных пятнышках. Придвигается ближе, наклоняясь к самому уху: — Не знаю, мутно как-то… Вот ты мне скажи, Ал, на кой я ему нужен — да ещё за такую зарплату? Лаборантов без опыта полно. — Ты ж сам говорил, он с твоим отцом дружбу водил, — Ал вновь зевает, откидывается на спинку скамьи, вытягивая ноги. — Не, ну дело-то твоё, конечно. Ветер шелестит страницами учебника, Рик машинально придавливает их ладонью. — После выходных приезжает Роко Аррохадо, я думаю поговорить с ним. Он обычно ассистентов не берёт, но сейчас у него новый проект… — Проситься к Ворону в лабораторию? — Ал закатывает глаза. — Пробирки мыть за десять суанов в неделю? Он тебе за них ещё и все нервы выклюет. Рик невесело усмехается: Ал глядит на него так, будто он собрался вскрывать контейнер с неизвестным реагентом, не надев даже маски и перчаток. — Ты теперь и в Гальтару с нами не выберешься? С такой-то работой… «Попрошусь», — хочет сказать Рик. Вот только просить вряд ли язык повернётся. Рик беззвучно вздыхает, вспоминая чёрные волосы, забранные в хвост, насмешливый прищур ярко-синих глаз, пальцы, бережно обрабатывающие кислотный ожог у него, Рика, на ладони — и едкие, бьющие наотмашь замечания. С эром Августом даже дышится спокойнее. Он не станет требовать по десять раз переделывать одно и то же, и в отпуск наверняка отпустит без труда. Ему есть дело не только до формул и реакций, но и до Рика… Листы вздрагивают под рукой. Рик рассеянно косится на мутно переснятый портрет. Последний герцог Окделл, по виду не старше их с Алом, вытянулся у колонны в полный рост. Тёмная орденская цепь почти сливается с багряным бархатом камзола, губы сжаты, серые глаза смотрят не то надменно, не то печально. Рик долго не отводит взгляд от застывшего бледного лица, прежде чем перевернуть страницу.