Сопутствующий ущерб

Первый снаряд оторвал ногу лошади, весной, когда пахали поле. Бабы заохали, младенцы, бывшие при них, зарыдали, а Тихон, владелец пострадавшей, только трубку закурил, да черта помянул. Раненную лошадь в город он везти не стал, однако все равно туда поехал, узнавать что да как да покупать новую. На подъезде его остановил наряд молодчиков с длинными серыми хвостами и в зеленых остроконечных шапках, и на ломанном урсуском сказали разворачиваться. Тихон почесал бороду, поглазел на чудных солдат, да домой уехал. Уже с первых бомбежек жителям деревни Хатынки пришлось смириться с далеким грохотом орудий и длинными острыми снарядами, порой взрывавшимися поблизости. Если прислушаться, то можно было понять, что огонь ведут разные войска: в лесу на севере работали привычные царские пушки, а с юга, там где город с рекой, гремели страшным грохотом какие-то незнакомые. Сельский дьячок тогда послушал эту какофонию задумчиво, почесал свои медвежьи уши, а потом изрек своим противным скрипучим голосом: — Чёй-та наши бьють неладно, как у меня хор поёть. Один «Бэ», второй «Мэ», кто в лесь, кто па драва. Давют их значить. Молются плохо. — Да какой молиться, когда их там враги давят? — Махал руками Тихон. — Вон, слышишь, опять те стреляют. И тут же из-за реки послышался низкий гул, а затем громкое шипение и свист падающих бомб. Посвистело так минуту, а затем взорвалось в лесу, разгоняя стайки птиц, тут же уносящихся в небо черными косяками. Кто ни был в деревне в это время, все задрали головы, оглянувшись на шум. Больше «наши» орудия в этот день не стреляли, в отличие от вражеских. Назавтра вновь стрельба. Если кому-то и было плевать до этого дня, то сейчас задело всех. Бомба упала неподалеку от мостика у реки, на котором любили собираться дети. Тихон как услышал об этом, так тут же оторвался от пенька, на котором колол дрова, и стремглав помчался туда. Всю дорогу, задыхаясь и захлебываясь потом, шептал: «Только не Андрюшу, только не Андрюшу», но потом вздохнул с облегчением: Андрюшу не задело. Задело соседских, которые сейчас вопили от боли. Без лишних слов отец схватил сына за руку и увел домой. — Больше на улицу ни ногой. Пока я не позволю, дома сидишь. — Жестко, но без злобы наказал он. Мальчик надулся, но возражать не стал, после чего пошел спать, а Тихон вслед за ним. Утром за завтраком чуткий отцовский взор заметил синяки под покрасневшими глазами сына. Его лицо опухло и осунулось. Маленькая тарелка почти не опустела. Мальчик лишь сверлил кашу рассеянным, беспокойным взглядом. — Не спалось? — Спросил Тихон, отложив ложку в сторону. — Да, папань. Федька в голову лез. Он понял, что это значило. Проклятая бомба ранила не тело, но душу его сына, так что такую картину он будет наблюдать еще долго. Бородач тяжко вздохнул, скрестил руки перед собой и с грустью посмотрел на сына. Слов поддержки так и не нашлось. Постепенно нарисовалась закономерность: снаряды в избы не попадали, но вот по дворикам, сараям, лавкам — всегда пожалуйста. Ни единого случая не обходилось, чтобы кого-нибудь не задело, пусть даже это были свиньи или куры. Так у старичков Кулаковых убило корову, а у вдовы Черенковой жирного рыжего кота. Кого забили, кого на шапку пустили, но грустно было невероятно. Над церковным кладбищем перестали стихать плач и ругань. Ну и еще в большей опасности была южная часть деревни, так что ее быстро забросили. Сельчане потерпели-потерпели, да и не вытерпели. Двое парней пошли в лес, и к вечеру привели оттуда щуплого солдатика в ушанке и черной имперской шинели. С собой он тащил здоровый рюкзак, и как пришел, отоспался и выдохнул, раскрыл его. Полдня он считал и чертил что-то, потом созвал всю деревню на совещание. Вскоре избушки деревенских укрепились, пусть и несильно. Колодцы прочистили, назначили пожарного. Провожала инженера вся деревня. Искренне жаль было проводить человека, если не избавившего их от боли, то хотя бы заглушившего его. Тихон даже всплакнул, смотря вслед уходящему: он вернулся с похорон, и руку ему пожать не успел. В следующее воскресенье вместо снаряда с неба посыпались листовки. Произошло это на проповеди, неслабо удивив приход. Одна из листовок упала на лицо попу. Он отодрал ее со своего лица, отплевавшись, прокашлялся, и внезапно разборчивым голосом начал читать: — Граждане Урсуса! Братья-крестьяне! — Громко декламировал поп. — К вам обращается Вождь, кхе, всех трудящихся, товарищ Платов. Наша доблестная Красная армия воюет не с вами. Мы несем вам свободу от ведьмы… Царицы?! — Стоя посреди толпы, Тихон прекрасно видел его ползущие вверх густые брови. — Она думает, что нас может, кхе, поработить, а вас ограбить. Так вот, не может. Она говорит, что защищает империю от коммунизма, но сама вторгается на нашу, кхе, землю и мучает наших граждан. Но у вашего народа к нашему претензий нет и быть не может, так как все народы — братья, кхе, во труде. Товарищи-трудящиеся! Помогите Красной армии скинуть царских торгашей и держи — кхе — морд! Воюем мы не с вами, воевать нам незачем, так кончайте войну поскорее, помогая народной власти и товарищу Платову очистить Урсус от мракобесия и злобы. Пролетарии всех стран, соединя… Кхе-кхе-кхе! — Закашлялся дед в рясе. Вид его, толстого, мудрого, бородатого священника, говорящего околесицу и смешно кашляющего, мог разве что насмешить толпу, отвлекая ее от чужой пропаганды. — Во дают. — Хмыкнул Тихон, переваривая услышанное. — Это как же их Государыня-матушка замучила, что они нас бить пришли. Ну ладно ее бы били, так ведь нас заодно! — Вруть они все! — Крикнул поп после долгого, затяжного кашля. — Вреть этоть Вожьдь! Вы ничаго не бойтись да Богу молитись. А придеть кто — тут по ситуации смотрити. Авось пронесеть. Толпа разошлась в странных и смешанных чувствах. Тихон откровенно посмеивался как над попом, так и лицемерным Вождем. Если он и вынес что-то из этой речи, так это то, что ему все равно, сколько братьев-трудящихся умрет в процессе борьбы. Но наперед он все же старался не загадывать: еще ничего не было понятно с этими красноармейцами. Авось реально что-то хорошее сделают. Так, в страхе и неопределенности, прошло две недели. Деревенские впали в уныние. Многие остались с мертвым скотом, руинами вместо домов, раненными и убитыми родными. С юга никто больше не приходил, волков в остроконечных шапках никто больше не видел. Вместо них иногда падали небольшие железные ящики с надписью «Помощь пострадавшим». Мужики попытались вскрыть один из них, побили топором, даже к кузнецу отнесли, да так и не смогли отпереть. Оставалось лишь приспособлять их под что-нибудь по хозяйству, что хатынцы и сделали. А что, не пропадать же добру? Тихон взирал на всех с молчаливой опаской, часто бранился и вздрагивал ни о чем. С первых дней обстрелов он наказал родным не гулять ночью, а чуть что — бежать в церковь. Там же он поставил свечку за покой его дома. И ровно на следующий день он стоял среди руин своей избы, и с тупой обидой думал, не стоило ли оставить молитвы попу, и не саботером ли был лесной инженер. Все близкие были в поле, никто не пострадал, но и деньги, и инструменты — все сгорело в разыгравшемся пожаре. — Все, не могу больше бояться. — Пробасил Тихон, когда наорался проклятий и нарвался волосьев в своей бороде. — Пойду к стрелкам, пускай ответ передо мной держат. Сказано — сделано. Собравши оставшиеся пожитки и выпросив у соседей приличный полушубок, мужик взял осколок от снаряда и обгоревшую щепку как доказательство, листовку на всякий случай, и пошел по полю на юг, к городу и Красной армии. Бредя по серому лугу, Тихон много жуткого увидел. Тут и там валялись дохлые кони, люди в царской и какой-то чужой форме, торчали из земли остовы пушек. Зияли черными провалами траншеи, по бороздам текла черная, мутная вода. Настоящую речку вырыли солдаты своими пушками, но она была злой и безжизненной, ни скот там нельзя было поить, ни самому после работ купаться. Он осторожно перепрыгивал останки, поминутно вздрагивая. Пару раз он чуть не свалился на дно этих траншей, оказавшихся весьма глубокими и нередко поблескивающими мертвым черным блеском. Что такое ориджниум, и чем он опасен, знала вся Терра, так что покатись бородач кубарем вниз, участь его была бы незавидна. У самого края поля мужик вдруг задержался взглядом на одном из тел. Им оказалась молоденькая рыжая девушка с лисьими ушками. Она распласталась на краю окопа, толстая шинель ее в груди была разрублена саблей напополам. Пустые, страшные у лисицы оказались глаза: их малахит безжизненно блестел на солнце, равнодушно взирая на бородача. Тихон не стал вставать и глазеть. Он лишь пробубнил «Господи, помилуй» и пошел дальше. — Стой! Кто идет? — Окрикнули его с края поля через полчаса тем же ломанным урсуским, как и пару недель назад. — Ребяты! Я безоружный! — Надрывно крикнул Тихон им в ответ, сложив ладони рупором. — Вы не стреляйте только, я попросить хочу. Мужика встретила пара молодчиков в той же форме, что и те на поле. Бородач показал им листовку, мол, слыхал я о вас, парни сразу смягчились. В спину ему уткнулось дуло винтовки, но лица у солдат были гладкие, незлые. Под конвоем двинулись вперед. Вышли к холму. Обошли. На оборотной стороне его у подножия оказался лагерь, чуть поодаль — артиллерийский расчёт. Лагерь пах гарью, похлебкой и травами, а звучал сотней голосов. Одни бежали куда-то с грузами, другие штопали одежду, третьи дежурили. У одной пушки сидел косматый медведь и басил под гармонь «Поневоле ты идешь, аль с охоты?» «Ваня, Ваня, пропадешь ни за что ты» — вторили ему мохнатые лисички в белых рубахах, со смехом намыливая и натирая ствол орудия. И не сказать было, что это солдаты, что убивать и умирать пришли. Все взглянули на пришедшего крестьянина с праздным интересом, а потом забыли. Артиллеристы даже песню не прервали, а ведь это они, скорее всего, и стреляли. Тот метнул на них злобный взгляд исподлобья, впрочем оставшийся незамеченным, затем проводил глазами одну из девушек, отошедшую по своим делам. У Тихона аж слюнки потекли, когда он услышал запах свеженького супа из палатки у подножия холма. Болотного цвета шатер стал конечной точкой его пути под конвоем, пара солдат довели его до входа, остальные ушли. Сглотнув и украдкой перекрестившись, бородач вошел внутрь. — Димка, ты? — Обдал его резкий, острый голос. — Отстань, я теорию читаю. — Никак нет, ваше сия-льство. — Скромно ответил бородач, высматривая, кто же это мог так ответить. — Тихон Власов я. Деревенский значится. Тут же его пронзил взгляд острых серых глаз. Их обладатель — худощавый урсус метр восемьдесят ростом — удивленно выгнул брови и замер. Уголки его обветренных губ поползли вверх, морщины на лбу сгладились. Остальное прятал тяжелый мундир того же цвета, что и вотчина его носителя. На месте сердца блестела золотая трехконечная звезда с маленькими мечом и молотом, перекрещенными между собой. Крестьянин вспомнил, что подобный знак он видел и у простых красноармейцев на их островерхих шапках. Мужчина немного располагал его к себе: серьезное лицо, родная речь, выправка военная. Он давно усвоил, что таким верить можно, хотя риск на подлеца нарваться — один к одному. По крайней мере имперцы такие были. А от этого чего ждать? Послушает ли? Все-таки было непонятно. — Не ожидал гостей из местных. — Чуть понизил голос командир. — Так зачем вы ко мне? Позиции врага сдать хотите? Аль фуражом поделиться? Или… Советской власти присягнуть? — Бомбят меня, ваше сия-льство. — Заканючил мужик. — Причем вы и бомбите. Снаряды-то с вашей стороны летят. — Я для вас товарищ М. Это во-первых. Во-вторых, мы по лесу, а не по вашей деревне огонь ведем. — Сразу же охладел мужчина. — А как же так получается, что вы не по мне палили, а дом у меня взорвался? — Недоверчиво нахмурился крестьянин. — Ну, да, может снаряд шальной прилететь. — Нехотя ответил товарищ М. — Война, сами понимаете. В любом случае, как Царицу скинем, так вам все и отстроим. — Да когда это будет… — Недоверчиво отмахнулся Тихон. — Уйдете, а потом, небось, поборы устроите. — Перед ним красноармейцы только крушили, так что для сомнений в его обещаниях повод был. — Поборы? — С легким удивлением переспросил командир, огорчив собеседника. — Нет. Это сборы для нашей пролетарской армии. Ваших классовых товарищей. Что вам не нравится в идее поддержки братьев-трудящихся? — Да какие вы мне братья? Вы мне сказок-то не рассказывайте. Брат брата не бьет, если он не дитё малое. Фураж вам нужен? Будет вам фураж, вы только стрелять перестаньте. — Да что вы такое несете?! Вы что, потерпеть не можете? — Надулся комиссар, да так что аж вскочил из-за стола с тарелкой. — Да и кому вы это говорите? Вашим классовым союзникам. Думаете, мы вас не понимаем? Вот, прочитайте. — С этими словами он метнулся к ящику сбоку и достал из него бумажный треугольник. — Не учили, ваше… — Мужик запнулся, вспомнив начало разговора. — Не умею, в общем. — Какая жалость. Кхем-кхем. — Прокашлялся мужчина, набрал воздуха в грудь, и начал: — «Мама! Пишу тебе с фронта. Царистов бьем только в путь. Бои долгие и тяжелые, но враг всегда бежит. У меня и моей части никаких проблем нет. Кормят хорошо, лечат хорошо, снабжают хорошо. Как там наш колхоз? Уже скучаю по полю нашему, по трактору, по скотине. Ты заботься обо всем, приеду — все рекорды труда вам побью. Патриции передай привет. Твой Габриель». Повисло молчание. Пришлый нахмурился, задумавшись, почесал бороду. Командир ждал, что же тот ответит. — Ну, понимаю я, может, что ты сказать хочешь, но бомбы-то у вас с царскими одни. — Выдал он наконец. — Я пока сюда не пришел, не знал, что у вас тоже армия из мужиков. — Простодушно, но вместе с тем ехидно заметил крестьянин, ухмыльнувшись сквозь бороду. — Вот знай теперь. И не бухти. — М. был явно раздосадован оказанным эффектом. Вернее, его отсутствием. — Потерпи, пока спасают, а лучше помоги нам чем можешь. Это так-то твоя обязанность. — Вам? Помогать? Да с какого ж перепугу? — Разозлился Тихон, забыв прежний страх перед начальством. Этот дурак уже битый час пудрил ему мозги, а меж тем как знать, не побило ли в этот час еще кого-нибудь из односельчан. — Вы тут чужие, крушите все, еще и уважения какого-то просите. — Ладно-ладно. — М. недовольно замахал руками. — Нам-то что делать, по вашему мнению? Ответ «Не стрелять» не принимается. — Да хоть дома нам укрепить, чтоб не горели каждый раз. — Ну нет. Мне и без вас рук не хватает. — Раздраженно отмахнулся М. — Я тут и так крупную часть противника держу. Прекратим стрельбу — осмелеют, выйдут из лесу, а потом нас и задавят. — Так-то оно так, только мы уже и без вас справились. Военный наш подсобил, дай Бог ему здоровья. — Как-как? Я не ослышался? — Вцепился в крышку стола командир. — Вы позвали на помощь… Этого?! — Н-ну так н-наши рядом были, да и вы по-посыльных не… — В мгновение оробел мужик, поняв, что сболтнул лишнего. — Ах ты сволочь! Предатель классовый! — Внезапно заорал М. истошным, хрипящим голосом. — Мы тут кровь свою за твою свободу льем, а ты на поклон к этим? Да что ж ты стрельбой недоволен тогда? Заслужил ведь, мерзавец! М. сорвался. Никакой жалости в его в миг окаменевшем лице не было. Уже не товарищ под гнетом капитала, но враг стоял перед ним. Этот враг оцепенел, отупел, сжался от грязи и ругани, попятился назад, к выходу. — Да мало вас бомбили, значит! — Продолжал меж тем мужчина. — Такую дрянь — только под чекистам на суд! Любая вражья услуга — помощь ему! — Та-арищ командир, там наши подъехали! — Прервала его тираду ворвавшаяся девушка-кошка в солдатском. С небольшим удивлением Тихон узнал в ней одну из артиллеристов, чьи песни он слушал по дороге. — Да? Отлично, командуйте наступление. Пора уже разобраться с этой грязью. — Шаркая, он направился на выход, не видя никого и ничего. — Предварительно артподготовку проведите. Не хватало еще жертв среди наших. — Стойте, ваше сия-льство! — Тихон отчаянно вцепился в рукав его шинели. — Дайте нам хоть детишек подальше увести! — Еще чего. Нет у меня времени с вами сюсюкаться. — Хлопнуло. Это командир ударил пришлого по щеке, вырываясь из его хватки. — Сами беду накликали, сами и расхлебывайте. По щекам Тихона покатились слезы бессилия. «Разбомбит же нам все в край, дурак косой!», — кричал он про себя, отбиваясь от девичьих рук, больно и грубо схвативших его под локотки. Его тут же вышвырнули из палатки навстречу гулу и крикам. Лагерь встал на дыбы, готовясь к решающей схватке. Как ни пытался мужик разглядеть лица суетящихся солдат, везде он видел только злобу и решимость одолеть ненавистных царистов. Девушка за руки довела его до поля с трупами. Но перед тем как отпустить восвояси, она нагнулась к его уху и прошептала: — Прости, мужик, это М. стрелять командует. Мы не нарочно. Если б могли — вас бы не тревожили. Затем она развернулась и умчалась к своим. Крестьянин сделал то же самое. Спотыкаясь, захлебываясь потом, он пересек поле, добрался до деревни под свист и шипение над головой. Стемнело, но родное село он увидел издали. Там было светло как днем. Сердце екнуло, потом рухнуло. Хатынка пылала. Не помогли избушкам укрепления — огонь жрал все, до чего дотягивался. Бегали куры, свиньи, визжали пронзительно и жутко. Стонали люди. В церкви звонил колокол, его было отлично слышно даже на фоне взрывов. Сельчане разбегались, но кто-то пытался укрыться и там. Тихон рванул туда сквозь пылающую и гремящую деревню, но на полпути встал как вкопанный. В колокольную башню влетела черная стрела, пробила дерево, упав внутрь здания. Миг. Вдох. Взрыв выбил окна и двери, окутал церковь адским красным пламенем, обдав жаром даже Тихона. Он сел, закрыл лицо руками и горько заплакал. Не всякий трудящийся — брат пролетария.