Цвет любви: надежда

Выбегая из здания, Сяо Чжань молился всем известным ему богам, чтобы было ещё не поздно. Сяо Чжань атеист. Но сейчас он уверовал. Машина почему-то заводится раза с третьего, и мужчина не думает, что дело в том, что руки трясутся как у наркомана, оставшегося без дозы. Хочется дышать, но вдохи ломаются о преграду, возможно, об осколки разбитого сердца. Кажется, еще совсем чуть-чуть и он всё же сможет заплакать, чтобы выпустить клубок эмоций из себя, но этого так и не происходит, зато машина всё-таки трогается с места, и уже спустя минуту вливается в поток автомобилей на дороге. Садиться за руль в таком состоянии – безумие. Сяо Чжань знает. Сяо Чжаню плевать. Он вжимает педаль газа в пол, не глядя на спидометр, и пролетает на жёлтый. В какой-то момент начинает казаться, что сидение под ним дрожит, настолько его тело колотит. Взгляд по-прежнему ясный и только это помогает ему не попасть в аварию, которая для него сейчас грозит разве что потерей времени, всё остальное действительно потеряло смысл. Год назад в его кабинет вошёл парень, сел напротив него и, посмотрев прямо ему в глаза, признался, что хочет умереть. Он сказал это таким тоном, будто сообщил, что по дороге сюда увидел собаку, автобус и пролетающих птиц. Сяо Чжань не раз работал с пациентами с суицидальными наклонностями, но тут он поломался. Как ломается сухая ветка, с треском и наверняка, обратно не приклеить. – Док, моя жизнь теперь в Ваших руках. Парень сказал, что решил дать себе последний шанс, его направили к психотерапевту, после чего он закрылся в себе, не надеясь на то, что мужчина в очках, сидящий напротив него, в состоянии сделать хотя бы что-то. Парня звали Ван Ибо и он пробрался в сердце психотерапевта так ловко и незаметно, что, возможно, и сам того не понял. Ему не нужно быть для этого особенным, необычным, поступать не так как все и выделяться. Ему оказалось достаточно просто быть. Жить со всей своей болью, со слезами, с искорёженной душой, с разбитыми мечтами, с ворохом страхов и тонной проблем. Просто жить. Сяо Чжань не влюбляется в пациентов, он их лечит, он помогает им. Но Ван Ибо не только пациент, он – эпицентр боли Сяо Чжаня, его дыхание и зрение. Он – его рассвет и закат, его Солнце и Луна. С ним срастись хочется, чтобы отобрать эту горечь, впитать её в себя, чтобы она перестала течь по его венам. Это настолько пугающая мысль, что за одну долю мгновения вы можете окунуться в такую любовь, на преодоление которой уходит целая жизнь. И он был уверен, эту любовь ему не победить, с ней нет смысла бороться, она уже жила в нем, она всегда была там, на глубине сердца, она всегда ждала только его. Сяо Чжань не знает, когда именно они начали сближаться, просто в какой-то момент он не мог просыпаться без мысли, что Ван Ибо существует, Ван Ибо можно поцеловать и он улыбнётся в ответ, Ван Ибо будет плакать, а он, Сяо Чжань, только он, сможет его утешить. До дома Ван Ибо остается ещё прилично пути, и Сяо Чжань не думал, что истерика бывает такой: молчаливой, сухой, выжигающей и пожирающей изнутри. Он привык смотреть на пациентов, привык изучать всё в контексте науки, но... Ван Ибо. Одно это имя способно совершить невозможное. Теперь Сяо Чжань знает это наверняка. Запоминать легко тем, у кого есть память. Забыть трудно тем, у кого есть сердце. Сяо Чжань никогда не забудет тот вечер, когда Ван Ибо стоял перед ним, его руки дрожали, когда он обнимал ими лицо Сяо Чжаня, и руки того, кажется, дрожали точно также. – Я не переживу, – могло бы потеряться во всхлипе, если бы Сяо Чжань слушал его только ушами. Но он слышал сердцем. – Кто угодно пусть делает мне больно, только не ты, – глаза Ван Ибо блестели в преломляющемся свете ламп, хотя Сяо Чжань точно знал, что дело в слезах, коварными дорожками рассекающих нежные щеки. – Если больно мне сделаешь ты, я уйду. Сяо Чжань знал, что эти слова означают. Ван Ибо уйдёт не от него, не переедет в другой город, чтобы забыться. Ван Ибо действительно уйдёт. И этого уже не переживёт Сяо Чжань. Он тогда прижался лбом к чужому, ловя дыхание на губах и сжимая худые плечи. Он не обещал ничего, не отвечал, потому что не видел смысла, он знал, что это непозволительно — обещать что-то человеку, стоящему на грани. Так нельзя. Он продолжал ловить дыхание, большими пальцами стирая влажные дорожки, а кончики других пальцев вплетал в каштановые волосы, притягивая ещё ближе, хотя между ними и так – ни миллиметра. «Кажется, нам нужен кто-то, кто знал бы нас такими, какие мы есть — со всем, что мы сделали, — и простил нас. Нам нужно рассказать. Нам нужно быть целыми в чьих-то глазах: знать и всё равно любить». Сяо Чжань не обещал ничего Ван Ибо. Вместо этого он пообещал себе. И сейчас, сидя в машине, он отчаянно не понимал, как этот момент мог наступить, как он допустил его. Ван Ибо однажды сказал ему: – Дай мне несколько дней покоя в твоих объятиях — мне это ужасно нужно. Я оборванный, изношенный, измученный. После этого я смогу встретиться с миром. И, когда ему это было нужно, Сяо Чжань оказался занят. Он посмотрел в зеркало заднего вида, ловя отблески фар другой машины. В памяти сразу всплывает воспоминание, как однажды они с Ибо после сеанса пошли за круассанами, а по возвращению с пекарни, Сяо Чжань чуть не попал под машину. Ван Ибо тогда оттолкнул его, сам практически прыгая на то место, где стоял психотерапевт. Спасло его тогда то, что водитель неведомым образом смог вырулить, и вместо того, чтобы сбить Ибо, врезался в стену магазина. Перед глазами стояла чёткая картина, как Ван Ибо подбежал к нему, упал на колени рядом, и костяшками пальцев осторожно провел по щеке. В глазах его плескалось море, в этом море разразился шторм, но, глядя в них, Сяо Чжаню было так неведомо спокойно. – Ты зачем?.. – Сяо Чжань не успел договорить, потому что Ван Ибо перебил его. – Меня не жаль. Сяо Чжаню больно. Впервые в жизни стало больно не за себя. Он и раньше переносил иногда на себя чувства Ибо, но только сейчас, сидя на асфальте и прижимая к груди крафтовый пакет с круассанами, ощутил, как перемалываются кости внутри. Сяо Чжань перевёл взгляд на спидометр, скорость давно была превышена, и в черте города он не имеет права так ездить. Но он открыто пошлёт всех стражей правопорядка, если те хотя бы попробуют его остановить. Сжимая крепче руль, он чувствует как крепнет его уверенность в том, что он убьёт за него, не говоря уже о меньшем. Пролетающие за окном виды сливаются в одну картинку, от которой слегка рябило в глазах. После сеанса, около месяца назад, Ибо, перед тем, как выйти из кабинета, вытянул руки на столе и уложился на них всем торсом. Он посмотрел на Сяо Чжаня из-под густых ресниц и ласково улыбнулся. – Это правда, что ничто не может ранить так сильно, как любовь к кому-то, но ничто так не исцеляет. Та фраза глубоко въелась в память Сяо Чжаня: не вытащить, не вытравить, отбилась на изнанке сердца, проникла в кровь. Та фраза стала его первой надеждой на то, что он всё делает правильно. Сейчас же ругает себя за то, что, возможно, позволил довести до точки, окончательной точки, после которой никто уже не ставит запятые, все знаки осыпались, словно осенние листья. Ибо любил книгу «Маленький принц», однажды он даже принёс её Сяо Чжаню. Тот сказал, что уже читал её, но Ибо совсем не расстроился, он улыбнулся и поправил на голове психотерапевта выбившуюся прядь волос. – Слова только мешают понимать друг друга, – это была одна из любимых его цитат. И Сяо Чжань согласился с ним, поцеловал его в висок, вдыхая аромат чужого парфюма, и еле удержался от того, чтобы не затащить Ибо к себе на колени. Боялся, что тот не поймёт. Но Ибо сам туда сел, и Сяо Чжань после этого намертво впечатал эту цитату в свою голову. – Хотел бы я знать, зачем звезды светятся. Наверно, затем, чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою. Эту цитату Ван Ибо произнёс тихим голосом. Он умел так: с лёгкой хрипотцой, но так красиво, что в Сяо Чжане взорвалась сверхновая, и, кажется, теперь она светит только для одного человека. – Обещай мне, что никогда не забудешь меня, – Ибо посмотрел на Сяо Чжаня, слегка склонив голову вбок. Тому захотелось кричать. – Мне не придётся тебя забывать, потому что ты не оставишь меня, – он проговорил это как ребёнку, с упоением ловя улыбку Ван Ибо. Улыбка, что словно нежнейший цветок рождается на лепестках красиво очерченных губ. Такая улыбка, которую не стереть из памяти, не забыть душой, не выкинуть из сердца. Она ценнее восходящего солнца и дороже всех сокровищ планеты, она блестит и сияет ярче всех алмазов мира, она исцеляет и возрождает, она останавливает сердце и пускает по венам блаженство и любовь. Ван Ибо достаточно было улыбнуться, чтобы планета Сяо Чжаня не сходила со своей орбиты. Увеличивая скорость до максимально возможной, он остро понимал, что он не спас Ван Ибо, зато Ван Ибо его спас. Минуты тянулись слишком долго. Минуты всегда кажутся самыми важными, самыми ценным. Сотканные из дорогостоящего времени, они, словно в песочных часах, слишком быстро стекают вниз, оседая где-то под ногами — утраченными возможностями и невысказанными словами. Дотянувшись до телефона, он снова набрал Ибо, но спустя несколько десятков мучительных секунд, звонок вновь оборвался. Сяо Чжань поймал свой же бегающий, словно в лихорадке, взгляд, нездоровый блеск глаз отражал медленно садящееся за горизонтом солнце. Он не простит себе. Это так глупо и неправильно – вспоминать моменты с любимым человеком так, будто его уже нет. Сяо Чжань отказывался верить в это, но перед глазами упорно стояло воспоминание, как они поехали на пляж не закате, нашли какое-то укромное место, где не было больше людей, и долго целовались. Ван Ибо затащил его тогда во всё еще теплую воду и, прижав к себе за талию, заставил танцевать с ним медленный танец. Сяо Чжань как сейчас помнил, как волны ласкали его тело, а, возможно, то были пальцы Ван Ибо; как они положили головы друг другу на плечи, и как он запел: мягким, кристальным голосом, превращая их вечер в идиллию. Ван Ибо тогда всё испортил, он сказал, что его последней мыслью перед смертью станет именно это воспоминание. И Сяо Чжаню страшно от того, что оно сейчас стоит перед глазами и отказывается испаряться. Когда сегодня днём мать позвонила Сяо Чжаню, тот уже готовился к сеансу с пациентом. Где-то между сеансами должен был заехать Ибо. У него вновь произошло обострение вчера вечером и он записал ему голосовое сообщение, в котором плакал. Сяо Чжань обещал, что как только тот приедет, он освободит для него время, потому что Ван Ибо уверял, что никакие таблетки не помогут ему сильнее, чем крепкие объятия его Чжань-гэ. Кто же знал, что человеком, которого мама попросила впихнуть где-то между сеансами, окажется та самая девушка, которая вешается на него не первый год. Мама методично капала ему на мозги о том, какая эта девушка прекрасная и милая, и что к ней нужно присмотреться. Только она не уточняла, что «прекрасная и милая девушка» может почти с порога лапать за задницу. Сяо Чжань не в дешёвой мелодраме, но на задворках его сознания пронеслось, что фортуна сейчас от него отвернется. Не успел он снять чужие руки со своих ягодиц, как в кабинет вошёл Ибо, без стука, так как знал, что у психотерапевта перерыв. Объяснять ничего не пришлось. Ибо ушёл. Ушла и девушка, но Сяо Чжань уйти не мог. У него был сеанс с очень тяжелым пациентом, перенести которого – означало нарваться на неприятности. Он весь час сидел как на иголках, крутил ручку между пальцев, чтобы хоть как-то унять дрожь, но, как только дверь за важным и сверхтяжелым пациентом закрылась, дрожь набрала обороты, кажется, начав с шестой скорости. Сяо Чжаня затрясло, потому что Ибо не брал трубку. И, сидя сейчас в машине, дрожь ехала с ним, окутывала его, била по оголенным нервам. Такая глупость, такая мелочь, такой абсурд. Словно бы и правда в каком-нибудь фильме. А Сяо Чжань привык смеяться, когда мама говорила ему, что сценарии берут из жизни. Ему страшно представить, какой жанр был бы у его фильма. Всё сейчас зависит от финала. И если произошло непоправимое, можно будет смело вписывать трагедию. Паркуясь у подъезда, Сяо Чжань терял по тысяче нервных клеток в секунду и готов был потерять хоть все, только бы избавиться от мысли, что он опоздал. «Дай мне несколько дней покоя в твоих объятиях — мне это ужасно нужно. Я оборванный, изношенный, измученный. После этого я смогу встретиться с миром». Ван Ибо был нужен Сяо Чжань. Сяо Чжань же нуждался в Ван Ибо. Он не помнил, как добирался до квартиры Ибо, как преодолел несколько лестничных пролетов, ощущая только неистово колотящееся сердце, которое, казалось, везде и сразу, даже кончики пальцев сводило судорогой. «Только бы успеть», – отчаяние топило без остатка, в нём захлебнуться можно и сгореть одновременно. Ибо для Чжаня был якорем в море печали и тоски. В океане лжи и лицемерия, он был светлым лучиком всепоглощающей нежности и доброты. В беспроглядной тьме его улыбки открывали в Сяо Чжане второе дыхание. И этот человек хотел умереть. Хотел умереть. Сяо Чжаня, словно впервые, накрыло понимание того, что Ван Ибо всё это время не шутил, не пытался добиться внимания. Ван Ибо действительно хотел умереть. Ван Ибо просил не делать ему больно, потому что это станет точкой невозврата. Сяо Чжань знал это. Знал, конечно же знал, он лечил его, он спасал его, и теперь не мог поверить, что вместо этого погубил. Дверь оказалась запертой. Разумеется, это так. Неужели он думал, что просто войдёт? Когда в его жизни всё было просто? Он позвонил в звонок, руки тряслись до того сильно, что попал не с первого раза. Он слышал шум в ушах и не обращал внимания на то, что картинка перед глазами давно перестала быть чёткой. Оставшись один на один со своей болью, среди того паззла, фрагменты которого потеряны и не хотели собираться воедино, Сяо Чжань собирал по крупицам остатки воли. Принявшись колотить кулаком в дверь, ему хотелось кричать, неистово, во всю глотку, чтобы Ибо, где бы он сейчас ни был, услышал, пришёл к нему и заверил, что не бросит его в этой жизни и всех последующих, не лишит этот насквозь прогнивший мир величайшей драгоценности. Липкие, тягучие секунды капают в самое сердце, выжигая на нём ядовитые дыры. Сяо Чжань повторил стук, что дробью отдался в его собственной грудной клетке. Но лязга открывающегося замка так и не услышал, будто по ту сторону железной преграды и правда больше никого нет, хотя он бы предпочёл, чтобы его попросту игнорировали, и дело тут совсем не в опоздании. Бурная лавина эмоций скатывается от сердца к ногам, заставляя все конечности неметь. – Ибо! – крик утонул в очередном ударе кулаком. – Ибо, я прошу тебя! Ибо! Мужчина перестал обращать внимание на слёзы, застилающие глаза, он словно стал слепым, но готов был идти за любимым даже без зрения, на ощупь, по зову сердца. Если существует край земли, то Сяо Чжань готов его найти, только если его наградой будет он. Тысяча моментов, которые Сяо Чжань принимал как должное — в основном потому, что предполагал, что будет еще тысяча. И сейчас, стоя на опасной грани над обрывом, его окутывал безумный страх, что больше моментов не будет. Со смертью Ван Ибо умрёт и Сяо Чжань. Съезжая по стене вниз, он понимал это как никогда ясно и точно. Он во всём видел его: в звёздах, в реках, в пении птиц, в восходе и закате, в каждом вздохе чувствовал и в каждом биении сердца. Ему самому потребуется психотерапевт, он уверен, потому что то, что он сейчас испытывает – уничтожает его душу. Как врач, он понимал, что это – ненормально. Но он готов быть больным и поехавшим, только бы быть с ним. И пускай они оба сходят с ума, главное – вместе. Опустившееся рядом тело он не заметил, равно как и не услышал приближающиеся шаги. Дернулся, словно от удара, когда к плечу дотронулись. От неожиданности приложился головой об стену, но это не имело никакого значения, потому что на корточках перед ним сидел Ибо. Живой. Живой Ибо. И эта мысль почти потерялась среди миллиона других, но яркой вспышкой врезалась в сознание Сяо Чжаня. Живой! Кинувшись к Ибо, словно странник в пустыне к воде, он повис у того на плечах, и разрыдался в голос. Он даже в детстве так не плакал, как сейчас. Волна осознания всё ещё не достигла его, но штормить начало мощно. Сяо Чжань, как слепой, ощупывал лицо Ван Ибо, его шею, плечи, боясь посмотреть тому в глаза, боясь, что ему привиделось и блаженное марево сейчас испарится. Его дрожащие ладони накрыли другие, ледяные, но сжимающие надёжно и крепко. – Я люблю тебя так сильно, что мне просто больно каждую минуту без тебя, – Сяо Чжань бы умер, не сказав это сейчас. Ему казалось, ещё секунда молчания и тогда точно ничего уже не исправить. – Ты не правильно понял то, что увидел. Я не изменил, никогда, ни за что, – руки спускались всё ниже, ладони Ван Ибо поверх его запястий прокладывали тот же путь. – Она сама, она пристала, я не успел объяснить. Ибо, – он почти упал в его объятия, наконец найдя в себе силы поднять голову. – Глупый Чжань-гэ, – в его голосе не было злости или упрёка, только обреченность и затравленная боль. Она всегда жила там, никогда его не покидала. – Люблю, – вновь повторил тот. Он не знал, как жил до этого, не произнося это каждую минуту. – Я так испугался, что могу тебя потерять, что уже потерял, что не успел. Где ты был? Почему не отвечал на звонки? – Сяо Чжаня совсем не смущало то, что они оба сидели на полу в подъезде перед дверью квартиры. Всё вокруг перестало иметь смысл. – Был очень зол на тебя и на родителей, поговорил по телефону с ними, бросил его куда-то, а сам выбежал на улицу, мне надо было проветриться, чтобы не натворить дел, – голос Ибо звучал ровно, спокойно, словно не происходит ничего страшного, словно это нормально – сидеть на полу и прижимать к себе бьющееся в лихорадке тело. – И это помогло. Прости, – прошептал он, прижимаясь щекой к тёмной макушке у его шеи. Так просто. Ибо оставил телефон дома, он не видел звонков, он не слышал его ударов в дверь. Всё оказалось настолько просто, что нелепость ситуации зашкаливала, и Сяо Чжань непременно посмеялся бы, если бы увидел эту сцену по телевизору в фильме. Но сейчас, собирая себя воедино, он ощущал всё слишком остро, так, словно этот час забрал у него десять лет жизни. – Ты просил никогда не делать тебе больно, говорил, что от меня боли ты не переживешь, – выпалил Сяо Чжань. Руки всё ещё крепко сжимали чужие бедра. Чувствовать их тепло – единственное, что ему сейчас необходимо. – Я не справился. – Чжань-гэ, если я знаю, что такое любовь, то это только благодаря тебе, – прошептал Ван Ибо на грани, но Сяо Чжань услышал. – Я знаю, что надежда — это самая трудная любовь, которую мы несем, но пока она есть у нас, я обещаю справляться. Они словно поменялись местами. Сяо Чжань вдруг почувствовал себя маленьким, глупым и беззащитным, оголенным высоковольтным проводом, разбитой хрустальной вазой. И Ван Ибо, тот самый Ван Ибо, который пришёл к нему, потому что хотел умереть, сейчас утешает его. – Никогда больше во мне не сомневайся, – Сяо Чжань наконец-то выпрямился, – что бы не произошло, верь мне. Ван Ибо измученно кивнул и потянулся вперёд, прижимаясь сухими губами. Для Сяо Чжаня время замерло где-то между сладкими касаниями губ. Сцеловать чужую боль, растворить в них свою, с упоением сминать и втягивать мягкие, полные губы в свой рот, поочерёдно посасывая – сквозную дыру в груди затапливало жидкое солнце. Кажется, в этом поцелуе их наконец-то стало трое – любовь заняла своё законное место. И если весь мир сошёл с ума, они будут последним оплотом разума. И если они потеряли рассудок, то тонуть в общем безумии – это лучшее, что случалось с их жизнью.