волшебник-копьеносец с пятью литрами крови

— Режь, — говорит Тома. В чуланной комнатушке горят: гирлянды, четвёрка подростковых щёк, венозная кровь (хочет вылиться), два чайника, кокосовые аромапалочки, экран мобильника в вырвиглазных наклейках ハローキティ(японский бобтейл), чьё-то здоровье, язык, разъезжающий по сколу бокового зуба, и привкус масляных духов. То ещё месиво. Оно пахнет зельями и немного мылом. Тома сидит на коленях. Голова наклонена вниз – перед палачом. Аято стоит над его шеей с ножницами. Приценивается. Руки нервно дрожат. — Режь давай, — повторяет Тома и нервно хохочет. — Одним махом. — Не могу! — Аято берёт рыжеватый хвост, растирает в пальцах нитки волос. — Я будто казнить тебя собрался. — Ничего страшного, потерплю. Тома правдив. Не разгибаясь, он внимательно смотрит внутрь татами. Неотрывно. Разглядывает чешуйки пряничных крошек. Перебирается к носкам Аято. Те – воистину идиотские, к ним липнут пятна. Ткань вся в чайных кружкáх. Да, носки будто синхронизируются с грязным татами. Да, жуть как любопытно. — У меня шея затекла, — жалуется Тома. Аято в панике водит глазами. От круглых часов – до винтика, скрепляющего ножницы, до резинки волос Томы – от сияющей щели в полу. Пробегается по всему чулану. А дыхание-то какое. Удушливое, сердитое, как на иголках. Многобожеское, многообещающее. Кажется, что Аято сейчас искривит рот, достанет мечи и наобум начнёт кромсать. Так, от нервов. — Просто попробуй состричь. — Не могу, Тома. У тебя ещё всякие заколки. И невидимки, которые почему-то видно. А вдруг поцарапаю? — Аято валится на диван-кровать, прижимает срезающее орудие к сердцу. — Где твой чемпионский завтрак? Мне нужны силы. Отрываясь от удивительнейшего татами, Тома поднимает лицо и насмешливо – по-доброму – вздыхает: — Ты знал, на что соглашаешься. — Ты знал, кого просишь. Аято переворачивается на бок. Матрас чем-то хрустит, воет пружинами и жестит кокосовой койрой. Ну и вещь. Старая. Как детская рана! Раньше матрас дополнял колыбель-ракету – ну о-очень странную колыбель-ракету, – а теперь годится только для комнаты в потёмках. Аято водит по его изъянам лбом, будто пылесосом. Раскалывает скорлупу ореха. Вздыхает и вдруг напоминает с тоской: — Я тебе фен подарил. Зачем? Тома приваливается к стенке и скрещивает ноги. Смотрит на потолок, чтобы отвлечься. Давно-давно, четыре апреля назад, туда по трафарету перерисовали звезду. Решение двенадцатилетних (кому было чуть больше, кому чуть меньше) умниц. «Раз в чулане нет окна, — рассуждал Итэр, — то пускай светит хотя бы солнце». Стратегию выписали в блокнот. Решили дождаться нужного момента, но не утерпели и выполнили моментально. Итто и Синобу воинствующе держали стремянку. Кокоми шаталась на ступеньке и вдавливала в потолочную штукатурку мелки для асфальта, раз за разом ломая их, а Горо бесился на полу с игрушками-собаками. Тома прикладывал к голове голубое полотенце. Он успел навернуться. Кокоми в итоге тоже свалилась. Потерь было много, но дети справились. — Спасибо, — Тома улыбается. — За что? — За звезду. Я, кажется, так никого и не поблагодарил. Аято фыркает: — Меня тогда даже не разбудили. Никогда не прощу. — Вообще-то разбудили, — вспоминает Тома. — На тебя же Кокоми рухнула. — Не переживай, — Аято прокладывает себе путь к завтраку через барахло, тихо вросшее в диван-кровать и немного провалившееся вплоть до скрипучих пружин. — Это второй пункт, для которого никогда не найдётся моего прощения. Тома весело цокает: — Ты собрался жить вечно? Аято по-ликански обращается в саму серьёзность. — Не надо. — Почему? — Это несмешно. На потолке подмигивает стёршаяся трафаретная звезда. Тома ей улыбается. Аято наблюдает за этим с недовольством, шарит ладонью по диван-кровати, находит чистый угол и хлопает. Приглашает. Недвусмысленно. На запястье Аято рябят часы для-самых-маленьких, какой вообще здесь может быть подтекст? — Мы заснём, — комментирует Тома, заваливаясь на живот. — Я вчера вычитал в суперинукальном пособии для мам и пап, что нужно избавиться от яркой и раздражающей мебели. А тут даже окна нет. — Эй-эй, полегче, – усмехается Аято, демонстративно подкладывая руки под голову. — Я зачем ношу эти блестящие часы? — И эти носки, — бурчит Тома в ткань подушки. Она разит мятным маслом. Вроде как бодрит. — Но я реально сейчас усну. Спасения нет. — Я могу разбудить, — просто предлагает Аято. — Не надо. А через сколько сюда придут? Аято выдирает руку из-под головы. Бьётся локтем о стену, морщится, медленно отводит взгляд от образовавшейся трещины и глядит на циферблат. Рассеянно вспоминает: — Это так-то твой дом. Откуда мне знать? — О, — удивляется Тома, — точно. — И когда к нам в гости придут? — Это так-то мой дом. С каких пор... Аято деловито стукает Тому по макушке. Потом замирает, подвисая. Незаметно выдыхает. Начинает без спешки, очень осторожно перебирать рыжеватые волосы. И, кажется, улыбается. Тихо, куда-то в сторону. Но всё равно – Томе. В потёмках и пыли, сроднившейся с одеждой; под трафаретной звездой; спокойный; кое-как помещающийся на матрасе с наполнителем кокосовой койры. Ага. Аято. — Ты делаешь только хуже, — ворчит Тома. Ладонь, впутанная в загривок, останавливается. Тепло-то как. — Правда? — расстроенно – ого! – уточняет Аято. — Я про то, что сейчас совсем отрублюсь. Ладонь, впутанная в загривок, снова скручивает волосы в спирали. Мило. Аято полосует взглядом потолок и вздрагивает, когда задевает большой квадратный пластырь, чуть покрасневший по краям. Тот выскальзывает из-под футболки Томы. Кровит. Это – скудный трофей от недавней авантюры с Итэром. Господь милостивый, Итэр. Он никогда не обпивается газировкой, но его вечно тянет во взбучки и поразительно штормит. Приключения! Приключения! Итэр недавно загнал Тому в осеннее поле жёлтой кукурузы. Вдвоём они переплюнули Беннета, перепугали все улицы и, кажется, чуть не умерли, но повеселились. Вот и ладненько. — Тебя случаем не достаёт моя младшая сестра? — интересуется Аято. — Аяка любопытная, — уклончиво отвечает Тома. — Она мне все уши прожужжала о твоём новом питомце. По секрету поведала, что его зовут как какой-то алкоголь, — Аято закрывает глаза. — Ты сказал ей правду. Зачем ты так? — Ничего не успел придумать, — кается Тома. Иногда он думает, что к его чулану ведёт тропа из печенья, по которой ходят дети. Аяке десять, или около того. Она воспитанная, прилежная и скромная, но тоже ищет ходы к логову Томы. И находит. А потом сидит на татами, устраивает изящное чаепитие, раскручивает зонтик с кучей Дораэмонов и расспрашивает. Что новенького? Томе хочется её радовать. У меня... Да всё хорошо. Аято переворачивается на бок. Как близко. Он говорит: — Мне иногда снится, как мы там гуляем. — Где? — В детстве, — Аято признаётся откровенно. Та школа, в которой они впервые обнялись. Шаткая тумба на колёсиках с телевизором во главе. Учебные мультфильмы. И кабинет был маленький. И мы были маленькие. Тома аж оживает. Он здесь, он впервые за неделю по-настоящему тут, и ему приходится тронуть Аято за запястье, чтобы показать это. — Мы там ещё погуляем, — клянётся Тома. — У тебя в детстве всегда был хвостик. — Успокойся, больше не попрошу его срезать. Экран мобильника в вырвиглазных наклейках ハローキティпризывно пиликает сообщением. Сообщениями. Агрессивными призывами. Потом телефон начинает звонить. Не отрываясь от лица Аято, Тома нажимает на кнопку и слышит в трубке: — Вы чё там заперлись? – это Итто. Даже на громкую связь не надо ставить, его крик и так прекрасно слышен. — Мы притащили маньхуа собственного производства, и если вам интересно и совсем не жалко дверь, которую мы выбьем, быстро отпирайтесь. — ...пожалуйста, — прелестно молит Кокоми. Экран мигом гаснет. Кокоми на девяносто процентов мертва. — Ещё поговорим, — обещает Тома, приподнимаясь. Не успевает даже скрестить пальцы, скрывая ложь, как Аято обхватывает его лицо ладонями и второпях, чуть нездорово целует. И, надо же, – только в бровь. Тома хохочет. Аято улыбается: — Вот теперь это и впрямь ты. Цепляется за руку и утягивает в коридор, пока Тома продолжает от боли смеяться. Дверь чудом остаётся целой. Башка Итто подпирает её лбом, и лоб готов соскочить, чтобы начать свирепо стучать. Тома щёлкает замком, вертит ручку, умудряется отпрыгнуть в сторону и избежать кары. Зато Итто почти сшибает с ног Аято. Бодает в грудь, подминает, показательно лыбится. Очень-очень навязчиво. По его губе будто прошлись дыроколом. Аято выдыхает: — Ох, блять. — Это я сам, — гордо заверяет Итто. — Ох, блять. — Местечко для пирсинга! — вылезает в поддержку Синобу. — Местечко для пирсинга, — тускнеет Кокоми, повторяя. — Привет, мальчики. Сегодня без Горо. Итэр повёл его в лес. Итто шустро исчезает где-то в районе холодильника. Кокоми разувается, критично осматривает босоножки, отклеивает прилипшие листья. Синобу величественно несёт рюкзак. Внутри – ещё одна приключенческая дурость в форме маньхуа. Тома и Аято переглядываются. Тома и Аято заинтересованы. — Мы, кстати, встретили твою сестру, — объявляет Итто, выныривающий из кухни со стаканом. — Не переживай, не бросили. Подвезли. — На чём? — бледнеет Аято. — На моём байке, конечно. Итто начинает громко распинаться на тему своей клёвости, хлебая воду. Шум создаётся феерический. — На его велосипеде, — тихонько успокаивает Кокоми. — А где твои предки? — Итто упорно делает вид, что не слышит предательского разоблачения. — Чё-то я их не вижу. — На работе. — У-у. — Ага. Веселитесь, — кивает Тома, прицельно наклоняясь к рюкзаку. Синобу предостерегающе щурится. — Налить чай? — Чай! Но чай закончился ещё вчера. А вот каждый выпитый бирюзовый стаканчик с ликёром сдавливается в гармошку. Итто хищно сидит на диван-кровати. Роется в рюкзаке. Высовывает сначала сценарные наброски-каракули Томы и комментирует: — Это было нечитабельно. — Читабельно, — встаёт на защиту Аято – тот, кто вызубрил наизусть почерк, потому что слизывал домашнюю работу Томы всю младшую школу. — Ладно. Короче, вот, — Итто вытаскивает на свет расклеившуюся, страшенную тетрадь. — Наш общий интеллектуальный труд. Без слёз не взглянуть. Помятые углы стараются жалобно выпрямиться, а нарисованные персонажи утекают за горизонт бумаги. Итто напыщенно дышит. Ждёт. Оваций, наверное. — Я пыталась исправить, — виновато мямлит Кокоми. — Ну-у... — Э-э-э... — Я щас обижусь, — предупреждает Итто, подкидывая йо-йо. Обидится и принесёт молитвенные дощечки, на которых заставит выцарапать наследственный храм, а затем зачитает закон о погребении. Аято сдаётся: — Великолепно. — Пасибо, пасибо. Кстати-и, — растягивает он, круто разворачиваясь к Томе. — Одна птичка нашептала о твоём питомце. Ну? Тома чешет затылок, задевая несрезанный хвост. Оглядывается. Игрушки для собак, когтеточка для кота, старый аквариум. По татами и правда будто бы кто-то бегает. Тома вопросительно глядит на Аято. Тот иллюзорно распахивает руки. Тома в мыслях вырывается, чтобы потянуться вперёд, завалить и самому обнять. Сверху. Так, как если бы он был выше, старше и сильнее. Так по-детски. — Ребят, — смущённо давит Тома. Чуланная трагикомедия. Ребёнок и взрослый валятся с одного и того же стула и берут в охапку разное количество синяков. Расти тяжело. Пол ближе, но травм почему-то больше. Тома пожимает плечами: — У меня рак.