Театр не кукол

У Вани зависимость жуткая, Ваня с четырнадцати лет дилера нашел, Ваня с девяти лет режется, у Вани всё, кажется, не так уж и хорошо. У Вани мама до психолога додумалась только в шестнадцать, у Вани мама работает целыми сутками в офисе, сидит и часами печатает-звонит. У Вани друзей настоящих никогда не было. У Вани, кажется, никогда никого не было. Был. Друг один, Лёшей звали парнишку. Хороший, весёлый, шутил смешно или Ваня себя в этом убедить пытался. Леша друзей имел и кроме Вани, но Ваня хвостиком ходил, не отлипал ни на одной перемене. Леша отличник, очень старался пятерки получать, красивый. Ваня мечтал быть на него похожим, к слову, он и одевался красиво. Ваня так сильно хотел быть на него похожим, что стал его копией. Ваня почерк его копировал, надевал очень схожую одежду, вкалывал часами над гребанной математикой, Ваня картавость его перенимал. Ваня так мечтал быть Лешей. Он так хотел быть нормальным. У Лёши волосы каштановые были, почти по уши. Ваня длиннее отрастил и ненавидел свои рыже-русые пакли. У Лёши веснушек никогда не было, завидовал он Ване, хотел такие же. Ваня в душе мочалкой их стереть пытался, стирая вместе с ними эпителий. Ваня ненавидел запачканное лицо. У Лёши пухловатое телосложение всю жизнь было, худее быть хотел. Ваня свою худощавость толстовками и широкими джинсами скрыть пытался, но худые кисти выдавали в нём нездорового. Ваня голодал, не ел днями. Салфетки при себе держал всегда, не знал ведь, когда случится следующий ручей крови с носа. Ваня с собой и парочку канцелярских ножей носил. Чтобы потом порезы спешно делать на уроках алгебры, отсиживаясь уже третий урок на толчке. У Бессмертных в черном рюкзаке сигареты разных вкусов лежали. Все, от красного Мальборо, до сладкого Чапмана, который уже больше месяца назад закончился. Коробочки, распечатанные в прозрачных упаковках, что не слетают при первом открытии, были кровью запачканы. Также, как и голени. Надрезам уже почти неделя, синие джинсы, заляпанные собственной кровью, так и лежали на кровати не заправленной. Леша его гулять часто вытаскивал, осуждал, что Ваня делал, но все равно метался с ним на другой конец города. Леша его в художественную школу таскал, сидел рядом. Ваню мама с папой в театр отдали, чтобы лучше был, чтобы память лучше была, чтоб знакомства нашел. Что же Ваня нашел? Среди кучи разных и немного странных детей Ваня мальчика видел. Пухлого такого, ещё более нелепого, чем все остальные. Тот с челкой по обе стороны у лица сидел и внимательно женщину слушал, его новую преподавательницу актерского мастерства. Что Ваня получил? Выступление, какая-то там сказка о хер знает ком. В зале люди сидят, фонари желтоватые прямо в зрачки ебашат, даже из-за кулис было больно на сцену смотреть. В голове заученный текст вертелся, он уже очень давно смысла не имел. Ваня бы и не вспомнил, кого он там играет. На сцене его друзья на стульях сидят, рядом с ними и другие. За кулисами с другой стороны мальчик этот стоит, особо странный. Тоже, как и Ваня, выхода своего ждёт. Ваня на сцену выскакивает, эмоции показывает, кричит что-то, жестикулирует очень сильно. У Вани шум в ушах, боль в горле. Саднящие царапины под неприятной тканью ещё больше растираются, очень страшно было кровоподтёки увидеть после выступления. Все ведут диалоги, головами крутят, между собой хихикают очень тихо и переглядываются, выходя из роли. До Ваниной реплики ещё полстраницы, можно подождать и подумать о своем. Зря. Такое ничтожество. Радостные эмоции играть пытается. Веселого мальчика деревенского показывает зрителям. В душе его этот личный маленький Мальчик, сидит и плачет, упёршись головой в колени. Навзрыд рыдает. Руки трясёт, веко дёргается, слезы проступают изнутри. Нельзя. Ванина очередь. Снова диалог, придуманный ведёт, спрашивает восторженно, подбегает к «брату своему». У Вани улыбка невероятная. И боль в глазах. И конечно же Дане будет плевать, абсолютно. Ты играешь. «Чувак, ты же всю жизнь из себя другого корчишь, точно справишься» Да, справится.

***

Ноги холодный ветер продувает, носки совсем тонкие, от них толку нет. Но эти оказались первыми найденными в чертовом бардаке комнаты. Балкон, на удивление, оказался самым чистым местом на всю квартиру. Ведь всегда у всех пол чистотой сверкает – у них хлама куча в каждой комнате, на кухне ремонт, неизвестно какой давности, друзей водить на ночевки страшно. А их у Вани никогда и не было. Были. Просто об этом знать не хочется. На кухонных полках чай вываливался из-за дверей, его никто не пил, но папа покупал новую пачку каждую неделю. Зарабатываешь — трать. На бесконечные поездки в горы, а Ваня целыми неделями сидел в номере, выслушивая из динамика Лёшины нескончаемые истории из жизни. Бессмертных есть никогда не любил, была бы возможность фотосентизировать, — он бы именно так и делал. Но сука, он всё ещё человек, подросток, который нуждается в ласке, понимании, друзьях, любви и еде. Блять. Только недавно полная пачка сигарет растворялась, таяла и исчезала — прямо так же, как и содержимое. Парень уже второй час сидел на балконе, морозя себя и свои конечности — это приятно. Банка колы, красный свитер, широкие джинсы, синяя зажигалка — его компания на примерно ещё две недели. До тех пор, пока пачка кровью окончательно не пропитается. Недавние порезы чесались неприятно под рукавами, но если закатать, будет ещё холоднее. Волосы-пакли ужасно путались в пальцах, Ваня никогда не расчёсывался, буквально. Всегда это делала мама, а потом Бессмертных стал на нее орать, не сдерживаясь в эмоциях, мама Ольга тоже перестала сдерживаться, в словах. Новые порезы — мамин крик — порезы — упрёки — порезы — сигареты полетели в пятого этажа вниз — порезы — штаны запачкались на пару дней раньше до стирки — порезы. Жить нихуя не прикольно — факт, Ванино кредо. По Ване боксерская груша плачет, как и плачут голые стены с обваленной местами штукатуркой. Рюкзак по всей квартире обитает, канцелярский нож не находит — стены бьет до крови на сбитых костяшках. Мама очень часто докапывалась, что за коричневые разводы на стене, Ваня молча пожимал плечами и включал музыку погромче, дабы не слышать ее противного голоса. Глядеть на раны — самое лучшее, самое приятное. Это успокаивало, это давало забыться, кровь в эти мгновенья стекала невероятно быстро, и также моментально впитывалась в одежду, всё больше и больше. Балкон в подъезде пустует уже как целый день — всё достанется Ване. Ведь никакие бомжи или пьяные в нулину люди не доползут до пятого этажа, ещё и до балкона. Между теплотой собственной комнаты и сыростью, вперемешку с давно грязным пледом Ваня выбирает убраться с квартиры, да поскорее. По ощущениям Ваня полквартиры вытащил, на деле же: три пачки разных сигарет, каждая полу-пустая, телефон с побитыми краями защитки, плед, которому лет уже пятнадцать есть точно, олимпийка папы (когда-то была ловко украдена, а увидели пропажу только спустя полгода) и нож канцелярский, ловко закинутый в карман свободных спортивок. Можно сидеть и на ступеньках, но уже как-то наскучило совсем, а вот с балкона вид на проезжую часть. Ещё днём, по папиным словам, там пробка была, сейчас, когда с пикселей складывалось ноль два двоеточие тридцать восемь, была почти полная тишина. Ее разрушали только редкие звуки моторов и одинокие голоса подростков. Но даже они не были как Бессмертных. Это высокий худощавый парень — особенный. Но этот парень душу продаст, только бы быть как все, ну и за пачку Мальборо с сине-фиолетовыми кнопками тоже бы продал. Сережа на этом балконе, как что-то непонятное и совсем инородное. Согласился придти к нему, так ещё и правда сидит, не рыпается, «хотя, наверное, за сигаретами пришел» — Пешков уже третью берет из одной и той же пачки. Молчит как мышка, будто рот открыть боится. «Мне нечего рассказывать просто» — Ваня ужасно не любил ложь. У Серёжи друзья есть, причем очень хорошие, видел как-то один раз, когда за ним после театра заходили, чтобы пойти гулять, Бессмертных смотрел тогда молча и молился, что никто не займет ванную дома. На полке ждал нож.

***

По ногам красная вода стекает, жутко немного, но Ваня лыбился так, будто это не с него течет, а под ногами монитор с комедией. За красным и неприятного оттенка, коричневый потёк — вот это уже кровь. У Вани в зеркале возле ванны улыбка до ушей и речушки воды, вперемешку с краской, вымывающейся с головы. Многочисленные порезы на плечах и кое-где на ногах странно ныли и не давали пройтись по ним намыленной мочалкой.

***

Длинные пальцы лезут куда-то, Ваня не чувствует, — видит второй сон. Но у кудрявого парня сердце в горле нервно колышется, вот сейчас оборвется на последних нитках и полетит в пятки, стоит Ване шевельнуться. Сережа протиснуть пальцы в чужие хочет, слишком нужно это сейчас сделать. Возможно, больше шанса не будет. — Почему ты плачешь? — красноволосый от страха подпрыгивает и резко головой мотает, пытается увидеть человека. — Серёж… я не думал что ты рано придешь, извини, подожди, я покурю, — Пешков рядом на лавочку присаживается и за Ваней наблюдает. — Что-то случилось? — по лицу не волнуется, значит не интересует ответ. — Ничего, забей. Под ботинками снег хрустит, ветер под шарф задувает неприятно, охлаждает, слёзы сохнут на щеках и румянец потихоньку пропадает. Серёжа вдруг подпрыгивает и начинает идти вперёд, полностью игнорируя присутствие Бессмертных. Тут же поскальзывается и падает вниз, заставляя Ваню улыбаться первый раз за день. — Серё-ёж, осторожнее, я тебя тут на руках тащить не буду, ты как? — окурок бросает под ноги и идёт прямо к упавшему, тот руку протягивает и ждёт помощи. — Ну, боже, помоги, я встать не могу, — Ваня смотрит сверху-вниз, насмехается, но не со зла. Схватил кудрявого за руку, Пешков наверх летит, и снова почти падает, но всё же удерживается. Ваня остался сзади, наблюдая за спиной убегающего вперёд Серёжей. Всё слишком хорошо. Странно. Серёжа ждёт Ваню. Рюкзак свой ему кидает и, смеясь, бежит дальше, поскальзываясь на натопанному снегу. Было жарко. Может, даже тепло — внутри. Сергей Пешков — не был другом. Но внутри, за сердцем, было странно горячо. Он больше не казался ни странным, ни полоумным, он ощущался родным. С ним сигареты делить было не жалко, с ним гулять хотелось сутками, с ним хотелось падать на снегу, с ним хотелось пойти туда, докуда хватит денег доехать. Может, в этот раз всё будет хорошо? Пешков стоит прямо под фонарём, освечивая тёплым светом свое лицо. Он был единственным, что освещало Ванину жизнь. Ваня напротив него становится, ожидая каких-то слов. — Вань, я люблю тебя.