Святой отец, я грешен

      – Но сеньор, – маленький Пьетро провожал своего учителя латыни до собора, держа в руках его маленький чёрный молитвенник. – Вы говорите, что молитва – не разговор с Богом. Тогда что это?       Арс с наслаждением вдохнул аромат весеннего цветения:       – Молитва – это разговор с самим собой.       – И всё? – разочарованно протянул мальчуган. Его пытливый ум искал опоры в уже существующих знаниях. – Но ведь святые, приговорённые к казни, молились всю ночь перед тем, как умереть.       – Да, – одобрительно подтвердил Арс.       Пьетро ждал, что же скажет его учитель, но мужчина сегодня после занятий был задумчив и, кажется, снова ушёл в свои мысли.       – Ну так что же, – не выдержал ученик, – они знали, что умрут, и всю ночь говорили сами с собой?       – Ты абсолютно прав, Пьетро, – мягко отозвался учитель. – Когда близок конец, очень важно правильно распорядиться отведённым временем.       – Чего полезного в разговорах с самим собой… – боясь рассердить учителя, эти слова Пьетро произнёс чуть тише и будто не требуя ответа. На самом же деле, ему невероятно хотелось, чтобы Арс объяснил.       – Это очень важно, Пьетро, – голос учителя вовсе не звучал рассерженно. – Только обратившись к самому себе, можно подготовить душу и разум к смерти. И это совсем непросто…       – Так они молились не для того, чтобы Бог их защитил? – Пьетро, казалось, не мог поверить в такое прозаическое объяснение. – А взрослые молятся не для того, чтобы попросить Бога им помочь?       – Некоторые молятся именно за этим, – признался Арсений. – Но такие молитвы бесполезны, а может, даже вредны… Ведь они дают беспочвенную надежду, а позже – если просящий не получает желаемого, – влекут за собой разочарование.       Они неторопливо брели в сторону церкви, и Пьетро задумчиво пинал гальку.       – Тогда выходит, мне нет смысла молиться перед экзаменами? – спросил он наконец.       Арс мягко улыбнулся:       – Смысл есть всегда, Пьетро. Молитва перед экзаменом поможет тебе сосредоточиться и избавиться от волнения, – и, беззлобно усмехнувшись, добавил: – Конечно, если ты учил урок. Если нет, тогда уже никакая молитва тебе не поможет… Помнишь, я как-то рассказывал тебе и Сандро про самураев?       Пьетро не потратил много времени на то, чтобы вспомнить:       – Воины Востока, которые сражаются на мечах?       Арс кивнул:       – Да. Вот они – не молятся Богу.       – Совсем? – удивлённо вскинул брови ученик.       – Насколько я знаю – да, – подтвердил Арс. – Но перед боем они медитируют.       – А что это?       – Ну, если не вдаваться в подробности, – задумался Арс, – то это дыхательные практики и концентрация на себе, своём состоянии. Во время медитации самурай не произносит ни слова, но он…       – Обращается к самому себе! – радостно подхватил мысль Пьетро.       – Да, ты абсолютно прав, – улыбнулся Арс. Ему нравилась в Пьетро его открытость новому, непонятному.       Мальчик взглянул на небо, покрытое нежными весенними облаками.       – Тогда почему мы должны молиться утром и вечером? – спросил он после недолгого молчания. – Я думал, мы это делаем, чтобы быть хорошими для Бога.       Арс на мгновение задумался, а потом спросил:       – Ну, ты ведь чистишь зубы утром и вечером?       – Ага, – кивнул Пьетро.       – Чтобы порадовать Бога?       – Нет, – удивился мальчик. – Это я для себя…       – Ага…       Последние шаги до собора они преодолели в тишине. Тёмная ограда была увита соцветиями глициний. Такое странное сочетание жёсткости и нежности, долговечности металла и мимолётности цветения.       – Спасибо, что проводил, Пьетро, – сказал Арс, забирая из рук мальчика молитвенник.       – А можно мне пойти с вами? – спросил его ученик, глядя на него большими янтарными глазами.       Арс поделился с ним своей улыбкой:       – Нет, Пьетро. Перед вечерней мессой я хочу побыть один.       – Наедине с собой? – уточнил мальчуган.       – Точно, – кивнул Арс.

***

      В часы перед служением собор чаще всего пустовал. Вот и сегодня Арс, вступив под его прохладные своды, услышал гулкое эхо собственных шагов.       Это место было действительно особенным. А время – волшебным.       Солнце уже начинало клониться в закат, и золотистый прямоугольник проёма открытой двери удлиннился настолько, что Арс прошёл вдоль массивных деревянных скамеек добрых десять-пятнадцать шагов, прежде чем выйти за его пределы. Пёстрая витражная роза в круглом окне над входом, пронзённая мягким вечерним светом, доставала до самого алтаря, подсвечивая его янтарным, коралловым и васильковым.       Молодой священник Антонио стоял у алтаря, и разноцветные отсветы витража невесомо касались его руки и рукава сутаны. Он расслабленным взглядом, почти не моргая следил за тем, как приближался одинокий прихожанин, и каждый его шаг отдавался ударом сердца, потому что блаженны те, кто входят в храм Божий.       – Месса начнётся только через час, – мягко сказал он, когда мужчина подошёл совсем близко. – Но мы рады прихожанам в любое время.       Он смотрел на гостя и улыбался одними глазами.       – Святой отец, я грешен, – ответил прихожанин вместо приветствия.       Его голос звучал так отчаянно, а взгляд снизу вверх был таким смиренным и одновременно цепким – как будто за священника он цеплялся, как утопающий за соломинку. На секунду отцу Антонио показалось, что ему вот-вот признаются в убийстве. Но, сморгнув это наваждение, он протянул прихожанину для поцелуя руку с накинутой на неё нитью аскетических чёток.       Гость, не сводя взгляда с духовника, прильнул к руке, мягко прикусывая тёмную бусину чёток. Когда он выпрямлялся, бусина ещё на секунду оставалась в его губах. В голубых, как святые небеса, глазах затаился сам дьявол, бросавший вызов священнику.       Отец Антонио невозмутимо спросил:       – В чём же твои прегрешения, сын мой?       Гость всё также продолжал изучать лицо священника, высматривая любые изменения: малейшее движение мускулов, губ, попытку отвести взгляд. Но молодой духовник смотрел на него всё также открыто и расслабленно.       – Я возжелал отца Антонио, – с интересом произнёс гость, на всякий случай понизив голос. – Сегодня я видел его во сне.       Дерзость, лившаяся из уст прихожанина каким-то гипнотическим елеем, была встречена всё тем же глубинным спокойствием. Будто огромный камень бросили в озеро, а оно его спокойно приняло, оставив только ровную гладь воды.       Прихожанин продолжал:       – Мы делали много греховных вещей. И, знаете, нам обоим нравилось. Мы совсем не жалели об этом. И теперь я пришёл к вам, чтобы исповедоваться.       На его губах плясал призрак едва уловимой улыбки.       Отец Антонио без страха сошёл в бездны его дьявольских глаз:       – И ты хочешь, чтобы я отпустил тебе этот грех?       Гость скромно, хотя и несколько театрально склонил голову, рукой касаясь левого лацкана своего тёмного сюртука. Впервые за всё это время он опустил взгляд в жесте добровольной покорности.       Слово «грех» рассеялось мелким эхом где-то под сводами собора и затихло, поглощённое звонкой тишиной.       Наконец, над прихожанином раздался голос молодого духовника:       – Что ж, тогда иди за мной.

***

      Арс каждый раз настолько искренне произносил предысповедальную фразу, что Антонио в большинстве случаев не был уверен: в этот раз его любовник пришёл со своей обычной целью или ему действительно нужно отпущение грехов. Именно поэтому он использовал чётки, как опознавательный знак. Если Арс вместо смиренного касания одними губами вытворял что-то, как сегодня, – значит, он пришёл не душу облегчать. И тогда они уединялись.       Верил ли Антон в Бога? О да! Верил всей душой.       Считал ли он, что они с Арсом совершают смертный грех каждый раз, когда решаются осквернить стены собора? О нет!       Бог, в понимании Антона, был и есть везде и в любой момент. Он всегда рядом. Собор – не место какое-то особое место, где Бог лучше видит и слышит. Все эти прекрасные произведения архитектуры с изящными линиями башенок, массивными скамьями для паствы, цветными витражами в арках окон – всего лишь место, где человеку мирскому проще настроиться на молитву. Загадочная тишина, гулким эхом подхватывающая каждый шаг, каждый вздох, таинственный полумрак, запах ладана и тающего воска – всё это помогает отстраниться ненадолго от обыденных мыслей и настроиться на нечто более тонкое, глубокое. Всё это не для Бога, а для людей.       Поэтому Антонио был уверен: предаваясь любовным утехам в стенах собора, они бы обидели Бога не больше, чем если бы выбрали для своего общения какое-нибудь другое место. Главное – не смутить внезапным зрелищем глаза и слух других служителей или прихожан. А любовь к ближнему – не грех.       Антонио вёл Арса в служебный коридор, в их место. Полуподвальную комнатушку размером с келью, которая в соборе Вирго Санкта отчасти и выполняла её функции: когда не было прихожан, духовенство могло уединяться здесь для молитв.       Узкое окошко под самым потолком выходило во внутренний сад, пропуская в комнатку только необходимое количество света и не привлекая взгляды посторонних. На стене, покрытой белой штукатуркой, висел скромный крест из тёмного дерева. В углу приютилась ветхая тумбочка с одинокой восковой свечкой в медном подсвечнике и чашей с елеем.       Отец Антонио, запер дверь на символический замок и обернулся на Арса:       – Раздевайся.       От этих слов Арс почувствовал, как внутри всё тепло затрепетало. Он скромно поднял глаза на духовника и, столкнувшись с непроницаемым взглядом, неторопливо коснулся пуговиц сюртука, начиная расстёгивать их одну за другой плохо слушающимися пальцами.       Он до дрожи в коленях любил, когда Антонио оставался в роли святого отца во время их встреч. Было нечто особенное в таких играх. Нечто, заставлявшее ехидно улыбаться и немного нервничать, и каждый раз ждать чего-то необыкновенного.       – Ты готов искупить свой грех? – спросил отец Антонио.       – Готов, – ответил Арс, не отрывая от священника взгляд.       Обнажённая кожа покрылась мурашками, на спине и плечах приподнялись едва заметные глазу волоски.       Отец Антонио протянул ему свои чётки:       – Тогда читай Розарий.       И Арс почувствовал, как от предвкушения у него засосало под ложечкой. Он взял податливую нить чёрных бусин и опустился на колени перед распятием. Отец Антонио достал из медного подсвечника тонкую свечку и чиркнул спичкой.       Арс затаил дыхание. Звук зажжённой свечи – символа присутствия Святого духа – действовал успокаивающе. Сначала комнату на мгновение прорезало шипение внезапно воспламенившегося пороха, а потом во вновь сгустившейся тишине послышалось мерное потрескивание промасленного фитиля.       Арс зачарованно смотрел на свечку, едва сжимаемую тонкими пальцами духовника. Когда пламя выровнялось, он зажал между большим и указательным пальцами первую бусину чёток и прочёл In nomine Patris.       Молитвы в этой комнатке звучали совсем не так, как в огромном зале собора. Эхо не подхватывало голос, унося его под своды, как будто приподнимая к небесам, не заставляло переживать о том, правильно ли помнишь следующий стих, потому что любая ошибка – даже самая маленькая – не останется незамеченной. Здесь всё было совсем по-другому: уютнее, снисходительнее. В этом месте молитвы действительно можно было читать для себя.       Или для своего любовника.       Отец Антонио удовлетворённо кивнул:       – Продолжай.       Он неторопливо обошёл Арса и встал за его спиной.       – Вложи в эти молитвы всю свою страсть. – Эти слова были произнесены на два тона ниже: отец Антонио склонился прямо над ухом Арса, мягко положив руку ему на плечо. – От этого зависит, получишь ли ты прощение.       Было нечто завораживающее в этом моменте. Арс действительно вкладывал всю душу в каждое слово, каждый вздох. Слова слетали с его губ, словно драгоценные жемчужины, постепенно наполняя тесную комнату чем-то интимным.       На середине Credo in Deum Patrem Арс вздрогнул от неожиданности: на спину упала капля горячего воска.       – Не останавливайся, – голос отца Антонио звучал из-за его спины всё также невозмутимо и как будто ободряюще.       Арс сделал пару вдохов и выдохов: воск застыл на правой лопатке тёплой дорожкой.       – Natus ex Maria Virgine… – продолжил он чуть севшим голосом.       Следующая капля пришлась на конец «Верую». На Pater noster отец Антонио одарил его ещё тремя каплями, а на Ave Maria Арс едва заметно вздрагивал и иногда сдержанно шипел уже на каждом стихе. Горячий дождь покрывал его спину липкими поцелуями. Кто-то сравнил бы эти капли с языками адского пламени, другие – со случайными касаниями огненных крыльев ангела, вставшего за спиной. Для Арса же это был – не больше, не меньше – горячий воск. Воск с церковной свечи, которую зажигали для молитв. Со свечи, которую, стоя у него за спиной, держал отец Антонио. Горячий воск со свечи для молитв, которым отец Антонио сейчас наказывал его в эротической игре, которую они облачали в форму исповеди. И этой игрой они словно разрушали смысл и свечки, и исповеди, и самого собора Вирго Санкта, превращая их во что-то совершенно новое, извращая смысл, словно фельетонист, который выбирает самые драгоценные из слов и бросает их в нелепые каламбуры. А в то же время и собор, и исповедь – и тесная келья – и чёрная сутана отца Антонио – и даже маленькая свечка из жёлтого воска – оставались незыблемыми и незапятнанными, потому что две маленькие вошки, как бы ни старались, не в силах запятнать символы святости.       Когда Арс закончил читать вступление Розария, отец Антонио встал перед ним, загораживая распятие. И Арс поглядел на него тем же взглядом, которым смотрел на крест: со страстью и смирением, а ещё – с любовью.       – На что ты готов, чтобы искупить свой грех? – спросил отец Антонио.       Арс с каждым ударом сердца переводил взгляд то на обезоруживающие оливковые глаза священника, то на его член, беззастенчиво выглядывающий из расстёгнутой сутаны. На небольшой головке замерла капля смазки.       Он был так близко, что можно было различить едва уловимый запах возбуждения и пряный аромат накопившегося за день пота. Сквозь нежную кожу едва виднелась – но не проступала – светло-голубая вена, а у основания как будто неизвестный художник коснулся кончиком самой тонкой кисти, оставив крошечную родинку. Арс знал наизусть его линии, его тепло. Помнил, какие прикосновения его любовнику особенно нравились, а какие оставляли равнодушными. Он развязно прошёлся взглядом по головке, стволу и, разомкнув губы медленно подался вперёд.       И был мягко, но решительно остановлен. Отец Антонио, запустив пальцы в его волосы, заставил запрокинуть голову и снова посмотреть в глаза:       – Нет, не это. Не сегодня, – распорядился он.       И от этих слов по всему телу закувыркались шаловливые искры. Потому что Арс знал, какая, в таком случае, его ожидает альтернатива.       Чаша с елеем с тумбочки перекочевала к коленям Арса. Отец Антонио лёг на прохладный пол, подложив под голову темный учительский сюртук, и усадил своего грешника себе на бёдра. И близкий зрительный контакт словно сцепил их друг с другом короткой цепью кандалов. Арсу как будто теперь невозможно было подняться, сдвинуться с места до тех пор, пока ему не позволят.       А Антонио разглядывал его с интересом. Неторопливо скользил глазами по его чуть впалым щекам, спускался ниже, на шею, очерчивал контуры плеч и предплечий с мускулами, напрягшимися оттого, что Арс ладонями упёрся в пол над плечами священника.       А потом Арс почувствовал, как отец Антонио одной рукой оттянул в сторону его ягодицу, а второй провёл по промежности.       Сначала едва ощутимо: одними костяшками пальцев. Затем последовала небольшая пауза, только пальцы, сжимавшие одну из ягодиц, перехватили поудобнее. А потом между бёдер – уже совсем не скромно – провели двумя сложенными вместе пальцами. От мошонки до самого копчика. Сильнее надавливая в области ануса, чтобы тёплое масло попало между складочек.       А потом отец Антонио сделал несколько массирующих круговых движений и вошёл внутрь.       Пока только одним пальцем: в этом вопросе он всегда был педантично-нетороплив.       – Похоже на мой сон, – Арс улыбнувшись нарушил тишину, – только там ты был совсем без одежды.       Хотелось разговаривать. Хотелось сделать так, чтобы эта игра внезапно перестала быть похожей на исповедь. Выйти без предупреждения из роли кающегося грешника, обратиться к отцу Антонио на «ты», чтобы смутить его. Хотелось звучать небрежно и шутливо, но голос предательски дрожал.       Тогда Арс, сглотнув едва ощутимый комок в горле, попробовал ещё раз:       – Помочь?       – Не нужно, – несмотря ни на что, отец Антонио продолжал невозмутимо смотреть в глаза. – Мне нравится делать это самому.       И Арс против воли издал тихий короткий стон, почувствовав, как в него мягко проскользнул второй палец.       – Ты просто расслабься и получай удовольствие, – тоже непринуждённо, в тон Арсу вторил отец Антонио. – Я вот уже получаю. Знаешь, какой ты дурманящий?       И почему-то от того, как он спокойно переключился на будничный тон, Арс совсем смутился. Хотелось сказать что-нибудь ещё. Вдруг выпалить нелепую пошлость или внезапно перехватить инициативу на себя. Словом, сделать уже что-то такое, чтобы выбить молодого священника из колеи. Но слова совсем куда-то потерялись, оставив в голове только глупую пустоту, а тело так оробело, что совсем забыло, как совершать активные действия и могло только слушаться.       И Арс оставил попытки поиграть в кошки-мышки, молча позволяя отцу Антонио войти и третьим пальцем. Покорно ожидая, когда он закончит эту прелюдию. Не смея даже сказать «я уже готов» и просто ожидая, когда его любовник сам решит, что сейчас достаточно.       Наконец, священник разогнал нависшую над ними тишину:       – Ну, а теперь докажи, что ты достоин прощения.       И Арс вильнул бедрами.       Раз. Другой. Третий.       И с каждым движением овладевшее им оцепенение отступало. Понемногу возвращались спокойствие, изворотливость, способность язвить и провоцировать и главное – всё сильнее прибывало неподдельное удовольствие от происходящего.       – Так я… дурманящий? – Арс снова хитро улыбнулся, разрывая фразу на короткие клочки, чтобы не слишком сбить дыхание.       И Антонио, удобнее перехватывая его бёдра, ответил со всей искренностью:       – Неземной. От тебя голова кружится… – и тоже замолчал, сохраняя силы.       И Арса от такого признания возбуждение захлестнуло с головой.       За это он и обожал Антонио. Он почти всегда был спокойным, невозмутимым, но это спокойствие не было ригидной маской. Он на самом деле был таким: мягким, принимающим, а вместе с тем – стойким и надёжным. В первую очередь – для самого себя, а уже через себя – для остальных.       Арс, как кот, приходил к отцу Антонио в собор, исключительно когда ему вздумается. И никогда не получал ни упрёков, ни расспросов, где пропадал. И это происходило не потому, что его любовник, как пленник, смиренно ждал, не смея просить, а потому, что вселенная внутри него была настолько необъятной, что та часть, которая была Антонио-любовником, в сравнении с совокупностью других частей была мала, хоть и значительна. Теряя иногда из виду её, он не терял себя, его личность не была целиком выстроена только лишь на их странных отношениях, не попадавших ни под какие определения.       В Арса влюблялись многие. И все до единого говорили о том, что его глаза – как два голубых океана, в которых хочется утонуть. И все они действительно рано или поздно тонули. Все, но не Антон. Он единственный спокойно плавал в этой голубой воде. А может, он сам и был этим океаном? Океаном, в котором хотелось раствориться уже Арсу. Потому что в нём были те самые мягкость, надёжность, было спокойствие, граничащее с благодатью. Антонио всецело принимал Арса, а Арс – в благодарность за это – каждый раз принимал его.       Тесная комната была наполнена теплом их тел, звуками дыхания и запахом пота. И оттого это сакральное, духовное место именно сейчас было как нельзя более телесным, земным.       – Ты очень красивый, – почти прошептал Арс, заглядывая в глаза своего любовника.       Антонио заботливо убрал со лба Арса прядь волос и снова подхватил под бёдрами, помогая приподниматься:       – Не такой, как ты.       В порыве чувств Арс наклонился за поцелуем. Мазнул по губам, едва встретясь с Антонио языком. Коснулся щеки. Оставил тёплый след на скуле. И, наконец, дотянулся до мочки уха. Прикусывая. Обдавая разгорячённым дыханием. Не оставляя выбора.       И Антонио от этих ласк закрыл глаза и сжал пальцы на бёдрах Арса, проваливаясь в оргазм каждой клеточкой тела, замедляя и нежно углубляя толчки. А спустя мгновения от такой его покорности кончил и Арс.

***

      Они лежали на полу, на кое-как разложенной одежде. Раздетый Арс уже начал покрываться мурашками, и Антонио обнимал его, делясь своим теплом.       – С тобой так хорошо, – Арс со вздохом нарушил тишину.       Антонио улыбнулся, разглядывая контуры его лица:       – Я рад, что ты доволен, – и, помолчав немного, добавил: – Мне с тобой тоже чудесно.       И они оба ещё на пару минут провалились в созерцание. Друг друга. Уютной тишины.       Самих себя.       А потом Антонио вздохнул:       – Скоро начнётся месса.       – Ага, – кивнул Арс, задумчиво глядя куда-то в стену, а скорее всего – всё ещё в собственные мысли.       Антонио поднялся и начал приводить себя в порядок.       – Приходи, – сказал он напоследок, прежде чем оставить Арса одного.

***

      В огромном зале было удивительно тихо, учитывая, сколько народу пришло на мессу. Все сидели молча, внимая чистому голосу отца Антонио, читавшего главу из Нового завета. А он был, как всегда, спокойный, ясный, как солнечный день. Только руки немного дрожали: устал держать Арса. Но из-за амвона никто не замечал. Прихожане слушали причудливую латынь, настраиваясь на причастие.       Учитель Арс из школы Святого Марка притворил за собой дверь из служебного коридора и тихо опустился на ближайшую скамью.       Никто не заметил, как он вошёл: все были сосредоточены на чтении священного писания.       Его сюртук был застёгнут на все пуговицы и одёрнут, волосы опрятно приглажены. Только на виске скромно поблёскивала капелька пота.       В руках Арс сжимал скромный молитвенник в чёрном переплёте.