Искусство и вино.

Как там Пушкин писал? «Волна и камень, стихи и проза, лед и пламя»? Оу, Осаму уверен, что это про них. На их с Чуей фоне, даже Онегин и Ленский не были настолько разными. Чуя – блядское искусство во всем своем проявлении. С осиной талией, длинными огненно-рыжими волосами и по-детски невинным лицом, даже когда заглатывает по самые гланды. Но с душей потерянной и прогнившей насквозь. Дадзай не такой. В Дадзае искусство вовсе не внешность, а руки. Искусство они, не потому что красивые до невозможности, как и он сам впрочем, а потому что в них рождаются шедевры, вдохновленные Накахарой Чуей. Хотя в чем-то они все-таки похожи. Душа Осаму такая же черствая и гнилая. Эти двое стоят друг друга. О, да. Стоили. Какой красивой парой они были. Их совместные фото красуются во всех пабликах. Чуя – любимчик толпы, модель с мировым именем, открывшая в этом году показ нескольких популярных брендов. Сладкий мальчик, с милым личиком, не высоким ростом, веснушками и огненно-рыжими кудрями. И загадочный высокий художник с аристократичной внешностью и огромной тайной, скрывающейся под несколькими слоями бинтов и за дверью спальни. А ведь Чуя даже здесь умудрился извести его. Дадзаю это бешеное внимание со стороны толпы только жить спокойно мешает. От количества различных писем и приглашений на интервью уже тошнит. И самое досадное, что обществу он ни капли не интересен как художник или личность. Им бы побольше о мальчике-ангеле узнать. Оу, а ведь он, как ни кто другой знает, всю грязь, скрывающуюся под этой милой маской натянутой на прогнивший череп. Сколько всего он мог бы рассказать, сколько денег поднял бы на фото, которые никто не увидит ни в одном из журналов. Кто хочет посмотреть на Накахару Чую, стоящего на коленях и так по-блядски старательно вылизывающего его член? А может стоящего раком и скулящего словно собачка? У Дадзая этого добра навалом. Черт знает, почему он все еще хранит эти фото и видео. Понимает же, что никогда никому не покажет, а тем более не продаст. Ведь это все только для него. Ну, и может еще для нового бойфренда Чуи. Дадзай хмыкает, вливая в себя очередной шот, и снова впивается взглядом в фотографию на экране. Блеск на его губах готов ослепить даже через экран. Рубашка черная, а шею как обычно украшает чокер, наверняка стоит не меньше десяти кусков, и, о черт, ярко-фиолетовая россыпь из чужих засосов. Красивый, падла. Настолько, что Осаму не сразу обращает внимание на двух очаровательных дам, окруживших его. Они познакомились сегодня в клубе. Дадзай увидел двух миловидных девушек, смеющихся и пошатывающихся от большого количества выпитого алкоголя. В разговоре с ними упомянул, что пишет картины, конечно же, девочки захотели посмотреть. И Осаму просто не мог пройти мимо, отказав в помощи добраться до выхода из клуба, затем к дверям такси, а следом и к дверям его спальни. Удивительная тяга к искусству. Вот они сидят на диване, вливая в себя уже не пойми какой по счету бокал вина. У брюнетки пухлые губки, которые приятно ощущать на своей шее, а у блондинки ловкие пальчики, ласкающие его член через плотную ткань светлых брюк. Дадзаю бы убрать телефон и уделить внимание девочкам, которые сейчас очень нуждались в этом, но он не может перестать крепко сжимать телефон в руке и впиваться взглядом в экран. На той фотографии Чуя не один. Рядом с ним парнишка с черными как смоль и выбеленными на концах волосами. Они стоят рядом, вжимаясь боками друг в друга, и всем своим видом кричат о том, что сегодня на вечер у них запланировано. Дадзай думает, что Чуя явно достоин лучшего. – Осаму, – брюнетка поцелуями поднимается к уху, опаляя его своим горячим дыханием и растягивая гласные, слащаво шепчет, – давай порисуем. Дадзай кривит губы в лукавой усмешке, мягко отстраняя от себя девушек, указывает им на пол и, поднявшись с дивана, уходит за красками. Вернувшись в комнату, он застает обворожительную картину: девочки переместились на пол, стянув с себя одежду, и ждали его. Нахуй Дадзаю не сдался Накахара, когда на полу его комнаты целуются две красотки в белом кружевном белье. Сглатывая, он подходит ближе и проводит ладонью по светлой макушке. Запускает руку в волосы, сжимая их у корней, и заставляет девушку оторваться от подруги и посмотреть на него. В ее расширенных зрачках и расфокусированном от алкоголя взгляде не было ничего кроме животной похоти. Дадзай снова усмехается. Вот он – удел творцов: нажраться на заработанные деньги и трахать шлюх. Он ведет ладонью вверх по шее, поглаживая нежную щеку, большим пальцем проводит по нижней губе, надавливая. Девочка смышленая, сразу смекает, что от нее требуется, и втягивает палец в рот. Осаму думает, что ему больше ничего от этой жизни и не надо. Нахуй ему не нужна ни любовь, ни забота. Брюнетка, видимо заскучав, прижимается щекой о его бедро и ласкает стояк Дадзая через ткань. Эти девочки красивые. Осаму думает, что даже нарисовал бы их. Будто читая его мысли, блондинка выпускает палец изо рта, облизывает нижнюю губу и спрашивает: – Мы будем рисовать? Они обе тянут Дадзая на себя, раздевают в четыре руки и целуют. Вдвоем. Поцелуй очень мокрый, похожий больше на облизывание, но Осаму ведет. Ведет от блондинки, оттягивающей его губу, и от брюнетки зализывающей укусы. Дадзай отстраняется первым. Он выдавливает на руку красную краску, из принесенного тюбика, и касается брюнетки, сжимая ладонь на ее шее, и оставляет импровизированный чокер. Он чувствует, как у той замирает дыхание, как она смотрит на него боясь пошевелиться. Он видит в ее стеклянных глазах желание. Дадзай ведет ладонью ниже под чашу лифа, сжимая упругую грудь. Блондинка устроилась сзади, обнимая Осаму со спины. Он чувствует через тонкую ткань рубашки, что она уже без нижнего белья. Девушка жмется ближе, потираясь животом о лопатки. Ловкие пальчики скользят вниз по торсу, еле касаются живота и ныряют под резинку трусов. Не думать о Накахаре получается очень хорошо. Хорошо до тех пор, пока не хлопает входная дверь и не слышится стальное: «уебывайте отсюда». Чуя стоит, облокотившись о косяк, и впивается взглядом в глаза Дадзая. На девушек ему абсолютно плевать, он смотрит только на Осаму. – О-осаму? – Непонимающе вскрикивает брюнетка. – Кто это? Что происходит? – Она густо покраснела, прикрывая грудь рукой. Осаму готов рассмеяться. Надо же, засмущалась. – Ты не упоминал, что к нам присоединится твой друг, – кокетливо тянет блондинка, которую, по всей видимости, ничего не смутило. Она зарывается рукой в волосы Дадзая, открывая для себя его шею, и смотрит Чуе в глаза. – У вас со слухом проблемы или с головой? Я сказал один раз, повторять не стану: съебались живо, – кажется, будто еще пару секунд и вокруг Накахары засияет алое пламя – настолько он был зол. Он отшатывается от дверного косяка, не выдержав, подходит ближе и хватает блондинку за волосы, рывком откидывая ее от Дадзая в сторону выхода из квартиры. Девушка пытается вырваться, брюнетка кричит, а Осаму только заливисто смеется. Вот он – его Чуя. – Осаму, сделай что-нибудь! – У брюнетки на глаза наворачиваются слезы, она смотрит на него с такой надеждой, жалостливо хлопая пушистыми ресничками. Осаму переводит на нее взгляд полный холода и отрешенности, девушка замерла, а из ее глаз покатились слезы. – Ты его слышала, кукла. Он сказал вам валить от сюда. Брюнетка подскакивает, хватает свои вещи, и все еще пошатываясь от алкоголя, судорожно начитает одеваться. В этот момент в комнату возвращается Чуя и раздраженно закатывает глаза. – В подъезде, блядь, оденешься, – он подхватывает остатки ее вещей и вышвыривает в сторону входной двери. Девушка, всхлипывая, хватает свои вещи с пола и выбегает из квартиры, громко захлопывая за собой дверь. – Зачем ты приехал? – Спрашивает Осаму, отойдя от смеха. Он обводит Чую взглядом, видит ту же рубашку, тот же чокер, что и на фотке в Инстаграмм. – Соскучился, – Чуя на колени чужие падает, пользуясь тем, что Дадзай на полу сидит. Он берет его ладонь и кладет себе на шею, Осаму рефлекторно сжимает пальцы, а Накахара замирает, не дыша. Дадзай ведет пальцами вверх по скуле, Чуя жмется к прикосновениям к щеке, совсем как изголодавший по ласке котенок. Как девочки делали совсем недавно, однако выглядит это по-другому – чистая эстетика, ни грамма пошлости. Но Осаму знает, что скрывает эта невинность. Чуя похуже тех девочек будет, только они свою натуру хотя бы не скрывают. Дадзай к лицу его тянется, сжимая подбородок, поворачивает к себе, чтобы в глаза карие заглянуть. Только вот радужки не видно, практически всю перекрыл зрачок. – Да ты обдолбанный, – Чуя его уже не слышит, разумом улетев куда-то далеко, и не понятно, то ли от кокса, которым любезно угостил его новый друг, то ли от Осаму, который прожигал взглядом и грубо сжимал его челюсть. – А ты ужратый в стельку, – Чуя выныривает все-таки, цепляясь за голос Осаму, словно он кислород, которого ему катастрофически не хватает. В глаза карие заглядывает и показушно медленно облизывается, закусывая губу, закатывает глаза в немом стоне. Знает, что Дадзай поведется. И он ведется. Ладонь в кудри рыжие запускает, сжимает на затылке и рывком к себе притягивает, в губы чужие вгрызаясь. Нежности им обоим сейчас ни к чему. Дадзай уверен, что тот не заслужил, он еще пару часов назад был с другим парнем, и кто знает, чем помимо наркоты они занимались. От этих мыслей Осаму до крови закусывает чужую губу, а Чую прошибает на скулеж, он ерзает, вжимаясь задницей в чужой пах. А Чуе нежности и не нужны. Накахара Чуя – блядь еще та, которой нравится, что б ее в кровать втрахивали, как можно жестче, вдавливая лицом в подушку. Чуе нравится, когда до синяков, до засосов и следов от зубов. А на утро ворчать, выливая тонну тональника на кожу, потому что: «Блядь, Осаму, ты что собака? Ну, у меня же съемка, как я в таком виде поеду, мумия ты бинтованная?» Чуе нравится, и Дадзай знает это прекрасно, поэтому от губ чужих отрывается, спускается ниже, засосы чужие перекрывая своими. Больше, ярче, потому что он только его. Дадзаю плевать на съемки, и на его нового бойфренда тоже плевать. Как, впрочем, и самому Чуе. Рубашка мешается и раздражает, у Дадзая не хватает терпения расстегивать мелкие пуговицы трясущимися от возбуждения руками, поэтому он просто дергает за ворот вниз и наслаждается звуком разлетающихся по полу пуговиц. Будь Накахара сейчас в адеквате, а не угашенный в ноль, то начал бы орать: «Ты что творишь, скумбрия? Совсем рехнулся, ты знаешь сколько она стоит? Да ты до конца жизни отрабатывать будешь». Чуя противный до безумия, ворчит, вечно злится и затыкается, только когда членом по губам проводят. Дадзаю Чуя в такие моменты нравится больше всего – послушный, покладистый, липнет к рукам, словно глина, лепи что хочешь. Осаму поцелуями спускается ниже, оставляет дорожки следов от чокера до ключиц и обратно. Метит. Чтобы никто другой даже смотреть не смел. Кусает в плечо, словно изголодавшаяся собака, вгрызается в любезно брошенный хозяином стейк. От Чуи изумительно пахнет, лучше, чем от любой девушки, лучше, чем самый дорогой парфюм. Осаму проводит носом по скуле и снова спускается ниже, накрывает один сосок губами, чуть сжимая его зубами, зализывая языком, пока надавливает пальцами на второй. Чуя от каждого движения дергается, как от удара электричества, постанывает, выгибается. Дадзай рубашку с чужих плеч стягивает и, будто бы брезгуя, откидывает ее подальше. Заставляет Чую на четвереньки встать. Пол жесткий, и на коленях Чуи, вероятно, останутся синяки, но им обоим сейчас плевать. Чуя лишь выгибается сильнее, вытягивает руки вперед, касаясь голой грудью пола, и задницей вилять призывно начинает. – Какая же ты блядь, Чуя, – Осаму джинсы его расстегивает, оставляя засос на пояснице, – ты хоть в душ сходил после того, как он тебя выебал? Стягивает с него джинсы вместе с трусами до колен и оставляет красный след своей ладони на чужой ягодице. – Нравится быть шлюхой, а, Чуя? Накахара скулит, закусывая губу до крови, прижимаясь горячей щекой к холодному полу. Чуе кажется, что еще чуть-чуть, и он точно сойдет с ума. А Дадзай не унимается, оставляя такой же след на второй ягодице. – Не понравился его член? Не достаточно хорошо выебал, раз ты снова прибежал ко мне? Конечно, ведь нашей сучке тяжело угодить, – Дадзай наклоняется ниже, оставляя на покрасневшей коже след от зубов, тут же зализывая. – Ничего, я тебя так трахну, что ты завтра встать не сможешь, придется съемки отменять. Осаму ягодицу в сторону отводит, касаясь чувствительной кожи пальцем, но не вводит. Дразнит. А Чуя скулить сильнее начинает, назад поддается, пытаясь насадится. Ему кажется, что умрет, если Осаму не сделает с его возбуждением хоть что-нибудь прямо сейчас. Идти за смазкой кажется чем-то невыносимым. Оторваться от Чуи просто нереально. Дадзай наклоняется и сплевывает между ягодиц, размазывая слюну пальцем. – Ты ведь хороший мальчик, Чуя, потерпишь, – он вводит первый палец и блаженно прикрывает глаза. Чуя все такой же тесный и горячий. Накахара стонет протяжно, и Осаму кажется, будто звуков лучше он в жизни не слышал. На тщательную растяжку терпения не хватает у обоих. Стоит Чуе прошептать протяжное: «Осаму, пожалуйста», как у Дадзая срывает крышу. Вытаскивая пальцы, он заменяет их на член. Входит одним движением на половину и сам не может сдержать сдавленного стона. Ни одна девушка не сравнится с Чуей. Ни одна из них не выгибается и не стонет так, как его Чуя. Дадзай вбивается в него до пошлых хлопков наполняющих комнату. Накахара выгибается, подмахивает бедрами под каждое движение, выстанывая его имя. Осаму сжимает его бедра так, что точно останутся синяки. Чуя сжимается на нем так, что у того перед глазами мелькают звездочки. Ему все еще кажется, что они с Чуей очень разные. Не совместимые по всем параметрам. Но как там говорится? Противоположности притягиваются? А может у них намного больше общего, чем оба думают? Наверное, это так, ведь по-другому Осаму просто не может объяснить тихое «люблю» растворившееся в стоне Накахары, перед тем как он кончил.