Что упало, то пропало

Это происходит снова. Антон отвлекается всего лишь на пару секунд, чтобы поправить микрофон, а когда возвращает внимание на происходящее на сцене, Арсений уже летит под тихое «ой», впечатываясь в твёрдую поверхность пола. Да так смачно, что на секунду все зажмуриваются от фантомной боли под тихие вздохи. Волнение захлестывает с головой, превращая тело в бомбу замедленного действия. И он даже не пытается обезвредить её, нет, — наоборот, устремляется к «огню» так быстро, словно тот не подожжёт динамит внутри него, спровоцировав взрыв, который заденет каждого в этом зале... Практически падает на колени, игнорируя чужое «Шаст» из кулис напротив, потому что любимый человек, лежащий с лицом, перекошенным гримасой боли, сейчас гораздо важнее вообще всего, что есть в этом мире. Даже последствий. Осторожно прикасается к плечу и нервно шепчет: — Арс, Арс, Арс... Серёжа на фоне сначала избивает невидимку, потому что попытка отрезвить высокого лопоухого друга ушла в никуда, а затем с натянутой улыбкой идёт вместе с хладнокровным, как всегда, Димой и благодарит двух девушек, участвовавших в игре. Провожает до лестницы, плюя на то, что всё прервалось в неподходящем месте. Импровизация — это жизнь, поэтому, как и она, полна самых разных неожиданностей. Невозможно предугадать, невозможно изменить, даже если очень хочется. Только поддаться течению, смирившись. — Нормально... — выдавливает сквозь стиснутые зубы Арсений и кое-как садится, держась за чужой локоть. — И где же это «нормально»? В ноге? В руке? В спине? — Антон хмурится, но не противоречит. Лишь задаёт осторожные наводящие вопросы, ни на что, впрочем, не надеясь. Потому что такой уж Арсений: даже перед их четвёрткой с трудом признаётся, если что-то болит. Потому что проблемы не любит создавать, ага. А тут целый(!) зал людей, которые доверились им на этот вечер, и Арсений не может их подвести. — Помоги подняться, — отвечает только. Шаст с тяжёлым вздохом подаёт чуть дрожащую от стресса руку и дёргает вверх, заставляя опереться на себя — как он успевает понять, что-то так не так с Арсовой правой ногой. Антон не рискует предполагать, но его мутит от одной только мысли, что это может быть переломом. Он и не замечает, как Матвиенко оказывается рядом. Тот отодвигает микрофон и говорит на ухо: — Это точно не обычный синяк, с которым можно продолжить концерт... — Но и так просто оборвать мы его не можем, ты же понимаешь? — Эй, я вообще-то тоже тут, — возмущенно шепчет Арсений. — И мы все ещё в центре сцены, кстати. Шастун одним взглядом просит Сережкинса взять зал на себя, а затем, осторожно поддерживая за талию, уводит Попова в сторону стула. С каждым шагом, с каждым глубоким вдохом и шипением дрожь Антона становится сильнее. Настолько, что, когда Арс, наконец, усаживается на высокий стул, её уже становится невозможно игнорировать. Как и сдерживать. Попов замечает её, несмотря на жалкие попытки Шастуна скрыть своё состояние, но не может сделать ничего, кроме как столкнуться своими голубыми озерцами в потемневшую зелень со жгучей тоской. Они под прицелом — об этом никогда нельзя забывать. Если до этого момента ещё всё можно будет списать на обычное волнение и оказание помощи пострадавшему коллеге, то дальше будет уже за гранью, на которой они балансируют вот уже столько лет. — ...спасибо за понимание. В сознание Арса Серёжин голос прорывается слишком резко, поэтому он вздрагивает и резко отворачивается, понимая, что слишком долго залипал в родные глаза. Краем глаза замечает, как рядом, словно из ниоткуда, появляется Дима и предупреждает: суфлера они с Сережей берут на себя, вместо изначальной пары Матвиенко и Антона, потому что понимают состояние последнего, а вечеринку Арс примет, сидя на стуле. В выборе пятой игры и вообще её присутствии будут отталкиваться от состояния Арса. А ещё рекомендуют максимально не беспокоить ногу — потому что даже если ты уйдёшь от врача, врач не уйдёт из тебя никогда. Антон присаживается на стул и кивает, провожая взглядом уходящего выбирать с Серёжей двух «жертв» для импровизации Диму, а после незаметно ото всех, кроме Арса, естественно, крепко сжимает ладонью своё колено. И здесь Арсений уже сдержать себя не может: осторожно прикасается костяшками пальцев к тыльной стороне и нежно гладит, делая вид, что ему прям очень интересно происходящее на сцене. Он же актёр — об этом тоже никогда нельзя забывать. — Дыши, Шаст. Мне не так больно, как может показаться со стороны, — отодвинув микрофон, шепчет. По взгляду повернувшегося Антона понимает — не верит. Знает, что не так, потому что слишком его чувствует. И сколько бы времени не прошло, Арс всегда будет этому удивляться, потому что тогда их чувства и отношения теряют все намёки на случайность. Эта связь такая сильная... Словно их союз и вправду был заключён на небесах. Словно все звезды и вправду сошлись ради этого. Словно у них одно большое сердце на двоих. И Арсений никогда в жизни не поверил бы, что такое существует, если бы так (не)случайно не столкнулся бы с Антоном. Впрочем, не поверил бы и во многое другое, что теперь разукрашивает его жизнь изо дня в день. Антон показал и дал ему слишком много. И продолжает давать: поцелуи украдкой, самые тёплые и уютные объятия, заботу порой такую, что хочется простого человеческого зарыться в ключицы и плакать. Кто же знал, что в воронежском пацаненке, с которым он познакомился в далёком две тысячи тринадцатом году, окажется столько нежности? Кто же знал, что Арс в него так сильно вляпается? — Дыши, Шаст. Ради меня. Тот кивает — концерт же все ещё продолжается, а они все ещё несут ответственность. *** Дима обвязывает ногу эластичным бинтом, который они успевают купить в аптеке неподалёку прямо перед её закрытием, и со вздохом приподнимается, обращаясь к Шастуну: — Жить будет. Тот кивает и отрывает взгляд от тумбочки, на которую смотрел все то время, пока Дима оказывал помощь, потому что, мягко говоря, вид Арсовой ноги пугал. На ней налился огромный синяк, одного взгляда на который хватало, чтобы почувствовать боль. Как Попов это терпел до конца концерта, да ещё и во время пятой игры, которая в сознании Антона осталась размытым пятном, и продолжает терпеть уму непостижимо. Эта выдержка, пожалуй, одновременно и восхищает, и пугает. Как и весь Арсений в самом начале их пути. В нем было (и есть!) так много разных граней, что голову кружило едва ли не сильнее, чем от любимого пива. И открывать каждый раз новую было подобно тому, как найти подарок от Деда Мороза на Новый под ёлкой — волнительно и захватывающе. Однажды раскрыв один, уже не сможешь остановиться. Антон не смог. И закопался в Арсе и удивительном мире в его голове по самую влюблённость, теперь уже переросшую в большую такую любовь, от которой в груди тепло. — Спасибо, Дим, — кивает и, пока на фоне Дима собирает вещи и покидает их номер, переводит взгляд на распластавшегося по кровати Арсения, устало прикрывшего глаза. Улыбается, но от бросившейся в глаза повязки фитиль все-таки сгорает и раздаётся взрыв. Хочется кричать, хочется ругаться за то, что его мужчина пострадал, хочется... Да много чего хочется, на самом деле, но хватает только на то, чтобы начать нервно вышагивать по комнате. — Хватит мельтешить перед глазами, — говорит Попов спустя пару минут наблюдения за парнем из-под полуприкрытых ресниц. Антон тормозит, вздрагивая, точно забыл о том, что в комнате помимо него ещё кто-то есть, и выдыхает, пропуская чёлку сквозь пальцы. — Иди сюда. Шастун морщится, но все-таки идёт, осторожно присаживаясь рядом на кровать. Даже не тянется обниматься, открывая вид лишь на напряженную спину. Арсений хмурится — неужели вся эта ситуация так сильно ударила по его мальчику? — Эй, Антонь, ну ты чего... — осторожно прикасается к спине, обтянутой чёрной тканью концертной футболки. Вырисовывает круги, рельсы, шпалы, надеясь хоть чуть-чуть расслабить мышцы под подушечками пальцев. — Ложись. Всё ведь в порядке. Шастун шепчет глухо: — Да какое «в порядке»? Совсем же тебя не берегут. Ладно, Димка сказал, что это всего лишь растяжение... А если б вывих или, чего хуже, — глубоко вдыхает, — перелом. — Но все же обошлось, милый... Антон все-таки откидывается назад и со всей присущей ему серьёзностью из-под нахмуренных бровей смотрит в глаза, собираясь начать монолог возмущения на трех листах, но не успевает — его буквально затыкают чужие губы. Знает же, козёл, что сопротивление оказать тот не сможет — слишком соскучился. Арсений целует нежно. Облизывает нижнюю губу, оставляя почти невесомые покусывания. Играется с языком, переключаясь туда-обратно с робких прикосновений до чувственного танго. Пальцами перебирает кудри на затылке, чувствуя, как чужие гладят щеку. Когда отрывается, шепчет: — Зато ты меня бережёшь. — Потому что люблю тебя, — произносит Антон, нежно чмокая в кнопу-нос, а после укладывается на плечо Арса, перекидывая руку через его грудь, пока тот сразу же зарывается носом в макушку. — И я тебя люблю, мой хороший.