Этот чёртов Гамильтон.

Тусклый свет камина играет языками пламени на книжных шкафах, стенах и картинах, на кровати из тёмного дерева и на двух фигурах, черты лиц которых едва ли можно разглядеть в этой освещённой темнотой комнате. Воздух пропитался густым, обволакивающим ароматом огня и паленого дерева в камине. Гамильтон крепко-крепко сжимает чужие запястья и прижимает Лоуренса к шелковому одеялу, зарывается носом в его раскиданные по подушкам кудри, вдыхает такой до боли знакомый аромат корицы, хочет в этом запахе захлебнуться, утонуть, исчезнуть, повергнутым восторгом и любовью. Джон ловит ртом воздух, чувствует сердцебиение Александра; он здесь, так близко-близко, как еще никогда не был, и весь мир отчего-то перестает иметь значение. Гамильтон одурманивает. Пленит и пьянит, заставляя выдыхать его имя дрожащими, горящими от множественных поцелуев губами. Он вынуждает вырываться из родных, сильных рук, но так, чтобы непременно в конце концов быть поверженным ими и оказаться прижатым к кровати, без возможности пошевельнуться и сбежать. Гамильтон в который раз заставляет Джека краснеть и задыхаться от собственных грязных мыслей, и в который раз заставляет обхватить его всем телом, прижать к себе, прокусить губу, не чувствуя боли, и упасть в совершенно новую реальность, неизведанную и желанную, попробовать на кончик языка этот ядовитый мир и, отравленным, упасть, зная, что из измученных уст все равно слетит просьба: «Еще, Александр, сильнее, Александр». Гамильтон охвачен чувствами, которым наконец дали волю. В глазах горит огонь, белые пальцы скользят по тонким ключицам Джека, ласкают и царапают, заставляя того судорожно выдыхать и выгибать спину, губы оставляют на веснушчатых плечах десятки поцелуев и дразнятся, не доходя до лица. Алекс зарывается ладонью в кудри Лоуренса, сжимает ее в кулах, заставляя Джона еще сильнее вжаться в подушку, улыбнуться в сладостной агонии, выдохнуть, непроизвольно простонав мольбу и перестать прятать одурманивающие зеленые глаза, уставиться своим дьявольским ведьминским взглядом, прошептать слова любви и утонуть в ласке и боли. На спине Александра остаются алые царапины, ловящими блики огней камина, две пары глаз, две пары рук, тело к телу, душа — на вылет, и больше нет ничего, кроме двух одержимых страстью влюбленных и скинутых в суматохе белых рубашек, небрежно лежащих кружевными пятнами на темном полу. —Джек, ты прекрасен. — выдыхает сквозь зубы Александр, обхватывет бедра парня ладонями, кусает за шею, покрывает бесчисленными поцелуями дрожащее тело, пока Лоуренс скулит и изгибается под его прикосновениями. Гамильтон заставляет делать то, о чем даже подумать было страшно. Гамильтон сводит с ума. Чертов Гамильтон. Из измученного тела вырывается крик, Джек закатывает глаза, в эйфории и экстазе, грубо притягивает парня к себе, целует, кусая родные губы и клянется, что любит, бесконечно клянется. Они никому не расскажут. Никто не будет знать, что было в комнате, в которой это произошло. Никто не увидит скрытое белоснежным воротником темное пятно на шее Джона. Никто не заметит покусанные губы Александра. Никто не придаст значения огоньку, что промелькнет в глазах друзей на следующее утро, когда Лафайет, или, быть может, Вашингтон, задаст какой-то вопрос. Никто ничего не скажет, даже если заметит, как Джек незаметно берет Александра за руку, пока они стоят утром в стройном армейском ряду. И конечно, никто не услышит сладкое «Я люблю тебя, Джеки», когда будет проходить мимо тренирующихся солдат. Потому что на войне нет места любви. И потому что в дружбе нет места любви. Всем это известно. Но почему-то на следующую ночь лучшие друзья снова обернутся друг другу кем-то еще, и ласковый голос тихо попросит: «Не говори никому, Джеки», когда все снова случится в этом тусклом свете камина, играющего языками пламени на книжных шкафах, стенах и картинах, на кровати из тёмного дерева и на двух фигурах, на лицах которых так легко можно различить улыбки.