Сегодня, завтра и всегда

Салли помнит, как мама, когда подросток был еще жив, часто говорила, что осознание многих вещей в этой жизни к ней придет лишь на пути взросления. – Не волнуйся, милая. Я понимаю, что сейчас непонятно и трудно, но потом ты поймешь. Дай себе время. Не торопись, насладись детством. Взросление происходит очень медленно и постепенно, так, что ты и сама понять не успеешь, пока однажды не проснешься с пониманием, что мир гораздо сложнее, чем тебе кажется сейчас. Но реагировать на это ты будешь гораздо легче и спокойнее. Когда вырастешь. Салли помнит. Каждая из фраз крутится в ее голове в тот момент, когда она по буквам вырезает их на собственном теле ножом. Мама была во многом права. Да, мир действительно гораздо сложнее и непонятнее, чем ей казалось раньше, а если говорить проще, то мир это самая настоящая человеческая помойка. И в самом деле Вильямс стало проще принимать это, вернее, она забила. Приняла, отпустила и, зашторив окна своей маленькой комнаты, просто спряталась. Она не хочет быть частью этого мира. Она отказывается, отрекается от него. От него и от всего, что он породил когда-то. Глядя на мертвенно бледную руку, на кровавые кривые буквы, из которых кое-как складывались почти нечитаемые слова, она знает, что Слендер будет ругаться. Злиться. Сильно. Взросление не происходило постепенно. Это произошло внезапно, быстро и больно. Вильямс помнит, как, сидя в ванной, прижимая к груди колени, она сначала почувствовала, как весь ее мир начинает рушиться, а потом в истерике пыталась собрать воедино осколки ее ушедшего навсегда детства. И с того момента она поняла, что впредь будет только хуже. Смерть, появление в доме безликого, где каждый день был ебучими голодными играми. Надо сдерживать эмоции, надо язвить, надо бить первой и не подпускать к себе кого-то ближе, чем на 1,5 метра. Всегда носить с собой нож, самое сокровенное прятать в сундук, закрывать его на 25 замков и прятать под кровать. Надо быть сильной, иначе в доме ты не продержишься и ночи. Она никогда в жизни не дралась, но в тот день, когда Джефф впервые довел ее, попытавшись ухватить за задницу, она лупила его с такой силой и остервенением, словно точно знала, что и как нужно делать. Это его не остановило, и подобное начало происходить все чаще, пока в один момент Слендер не разнял их обоих, раскидав по комнатам, спокойно сказав, что если до вечера хоть кого-то из них увидит, лично для каждого устроит индивидуальную инквизицию. И Салли не была исключением. Салли никогда не была исключением. Мертвая, побитая, 16-летняя? Никаких поблажек. И она продолжала. Теряя счет времени, не всегда зная, какой шел день недели, месяц, порой и год, она просто пряталась. Пряталась в тяжелом шерстяном пледе, между строчек книг, в кружке с горячим крепким черным чаем с 3 ложками сахара. Первой не лезла. А потом… а потом стало хуже. Стали происходить непонятные вещи с Джеффом. Внезапные приступы неконтролируемой агрессии, после которых были такие отходняки, что казалось, что Вудс присел на вещества. Во время одного из таких припадков он даже напал на нее, оставив на щеке глубокий порез. А на утра ничего не помнил, валяясь в кровати, жалуясь на тошноту и невыносимую головную боль. И Вильямс пыталась все это игнорировать, не лезть, но по ходу наблюдения за всем этим, в голове невольно начал пазл по кусочкам собираться. Когда Слендер начал все чаще звать ею на приватные разговоры в свою комнату, она поняла, что если быть сильной, тебя будут остерегаться, но если быть умной, то тебя будут бояться. А Слендер так ласково проводит по пышным кудрявым волосам и усмехается. – Толковое ты создание, Вильямс. Жаль, раньше этого не заметил. Я уж и не надеялся, что кто-то из этого сброда отличится. Но ты меня удивила. Молодец, – длинные тонкие пальцы аккуратно берут девочку за подбородок и приподнимают голову, заставляя посмотреть в глаза, – и раз уж ты у меня такая умная девочка, то должна понимать, что некоторые вещи должны оставаться несказанными. Особенно тем, кому их не положено услышать, ты же понимаешь меня? – Более чем, – отвечает Вильямс тихим хриплым голосом. Ответ получается наплевательски равнодушным, но лишь от того, что говорить иначе Салли уже давно разучилась. Не показывай эмоций. Эмоции = слабость. Будь сильной, не дай себя прочитать. – Бог ты мой, как же сильно твоя бедная головка забита всякими мыслями, – Слендер наигранно печально машет головой, тихо цокая языком, – тебе бы расслабиться не помешало, отключить голову, занять чем-нибудь приятным. Ты хорошо себя чувствуешь? – Более чем, – у Вильямс взгляд потухший, но прикосновения Слендера ей нравились. Он проводит тыльной стороной ладони по ее щеке, тихо ухмыляется, поглаживая большим пальцем скулу, – спала просто плохо. Вильямс сдается, поддается вперед, укладываясь лбом на плечо монстра, устало прикрывая глаза. Чувствует, как тот опускает руки на спину девушки, обхватывая ее, придвигая ближе к себе. А потом долго гладил по волосам и что-то шептал. А Вильямс лежала, глотая слезы, чувствуя себя уличной псиной, которой кто-то бросил обглоданную косточку, и теперь она бежит за ним до самого дома, благодарно виляя хвостом. Вся до одури наигранная забота Слендера улетучится в тот миг, когда Салли перестанет быть для него удобной или нужной. Но пока он касается губами макушки, виска, шеи… и Салли не сопротивляется. В конце концов, имея за спиной такого защитника, пусть и временного, жизнь её заметно облегчиться. Да и руки у него хоть и холодные, но почти моментально бросают юное тело в давно забытый жар. И ведь не обманул, зараза, когда тело расслабленно, когда приятно, то ни одной мысли в голове не остается. И это стало хоть и кратковременным, но спасением. Салли вообще прекрасно со всем справляется. Всегда и везде. Пока однажды не понимает, что она в один момент упустила самый важный факт о себе. Факт, что ей все еще, завтра, через год и всегда 16 лет. Вспоминает и забывает уже навсегда. Помнить, значит грызть себя одной единственной мыслью… А не слишком ли я маленькая еще для всего этого? А забыть, значит продолжить жить. Даже если жизнь больше похожа на Ад.