Срамота

— Срамота! — рявкнул во всю глотку воевода Алексей Басманов и, опустившись на лавку, припечатал свой возглас ударом тяжёлого кулака по столу. Фёдор вздрогнул от отцовского крика и уронил на столешницу длинные жемчужные серьги, которые только что примерял. Что срамота — серьги?.. Так отец же… отец же сам велел… серьги-то женские надеть… чтоб государю угодить… — Батюшка?.. — осмелился младший Басманов осторожно подать голос. — Что — батюшка?.. — проворчал, постепенно успокаиваясь, Алексей и погладил свою густую чёрную бороду. — Срамота, говорю… — Что — срамота?.. — помимо воли голос у Фёдора дрогнул — как и потянувшаяся к оброненным серьгам рука. — Что-что… На Москве срамота одна!.. Да не сиди дурень дурнем, квасу, что ли, отцу поднеси. Чему я тебя только учил, и как государю угождать будешь? Я тебя в кравчие царские готовлю, а ты будто татарчонок дикий, да и татарчата, поди, отцам своим да ханам и мурзам всегда испить поднести готовы… Фёдор привычно смолчал в ответ на отцовские укоры и нацедил ему полную кружку квасу. Опять татарчонком обзывает… Так ежели не желал, чтоб сын на татарчонка походил, то пошто жену взял, у коей — и знал ведь о том прекрасно — крови татарской примесь в жилах текла?.. И снова — чему учил, чему учил. Да уж так государю угождать, как хочет, чтоб вскорости Фёдор угодил, — этому-то не учил точно. А и научить некому, а и как угодить-то, волю отцову исполнить? Разве что и впрямь само всё сложится… государевой волею — в покоях-то царских… А и страшно. Велик государь, и грозен, и смотришь на него — будто солнце яркое, полуденное глаза слепит, и тянет к нему, будто мотылька глупого к пламени жаркому. А не угодить — страшно; в покоях-то особливо… — Батюшка, так ежели на Москве срамота одна, так может, в вотчину рязанскую воротимся? — вырвалось у Фёдора, наклонился он даже к отцу, втайне на согласие надеясь — да зная, что не будет его, того согласия. — Там-то срамоты никакой… Тихо там да покойно. Разве что набеги тех же татар случаются — да что те набеги, набеги и отразить можно. В битве — в ней всё понятно да просто. Не то что… …не то что в царских покоях. И хоть и влечёт к государю, к пламени жаркому в очах его, а вдали от государя было бы пусть поскучнее, да поспокойнее. — И срамоты никакой, и почёту, — отрезал Алексей и, одним духом осушив кружку, грохнул ею об стол. — Решено уже, и не прекословь… А на Москве — слышь, чего сегодня-то видел? Баба пьяная возле кабака плясала, да как есть телешом! Слышь, прямо телешом, да средь бела дня, да посреди улицы! Фёдор не сдержался — хихикнул. — Ржёшь, дурень, — беззлобно буркнул отец. — Тебе, дураку, смешно, а я-то сроду такого сраму не видал… — Так и ж я не видал, батюшка. — Да знаю, что не видал. Серьги-то чего на стол бросил? Примерь давай, посмотрю, довольно ли хорош. Надобно, Федяша, чтоб государю ты полюбился… «Баба голая, значит, срамота, — думал про себя Фёдор, покорно вдевая в уши нежно позванивающие — невесте на свадьбу впору — серьги. — А сына родного царю на ложе — это не срамота…» И влечёт к государю, самого влечёт — а на отца всё ж обида в груди затаилась. — Ну как, батюшка? — почтительно спросил вслух. — Хорош. Хорош, государю понравишься… Фёдор отвёл глаза. Чувствовал он себя той самой голой бабой у кабака, пляшущей на потеху всему народу. Это сейчас — а то ли ещё будет… Но как отцу об этом скажешь? Не скажешь никак. В душе только холодное что-то да чуждое остаётся, на донышке оседает. До поры до времени.