Трофеи принадлежат победителю

1. Ветер такой холодный. Кусает кожу, вгрызается в костяшки. Снежные хлопья оседают на волосах и ресницах, и она смаргивает их, будто замерзшие слезы. — Госпожа, — спрашивает карлик, — вы уверены, что сегодня желаете выезжать? Для нее на весах — не вопрос предпочтений, а надежда на то, что однажды ее страна будет свободной. Вдалеке воет одинокий волк, и она вздрагивает; хотя ей приходится иметь дело с мерзкими перебежчиками, это не уменьшает отвращения, которое она испытывает ко всему их племени. Вожак стаи — на ступеньках, навострив уши. — Никаких следов, госпожа. — Один и тот же ответ, из раза в раз. Она подбирает меха и садится в сани. Кивнув вознице, она трогается с места, скользя от украшенного льдом замка в дебри своего королевства. О, как она ненавидит эту зиму. *** — Моя королева. Его голос звучал теперь грубее, чем помнилось, словно износился за месяцы путешествия по самым диким уголкам страны. Его одежда была порвана, руки — в которых он мял фуражку — тряслись. Вдобавок, его волосы сделались более косматыми: беспорядочные завитки ниспадали на уши и свисали поверх глаз. Тяжко, о как же тяжко ей было скрывать свое беспокойство. — Ни следа, Ваше величество. Мы искали повсюду. Лучшее, что нам удалось… этот свиток. Заметив его колебания, она с опаской приняла пергамент. Она развернула его с явственным скрипом; давно выцветшие чернила выдавали почтенный возраст. Все время, пока она просматривала отрывок, королева чувствовала на себе взгляд своего солдата — до такой степени, что пропустила конец и была вынуждена перечитать еще раз. К тому времени, как она закончила, ее пальцы похолодели от ужаса. — Больше ничего, Тумнус? — Ее голос дрогнул. Он покачал головой с виноватым видом. — Ничего, Ваше величество. Его глаза снова почтительно опустились, когда она в третий раз прочитала инструкции к ритуалу. В нем требовались люди; и нож. Она снова отпустила документ и поднесла руку ко рту. — Следи за ними, — приказала она наконец, после того, как достаточно овладела собой, чтобы произнести эти слова. — Стань дозорным у двери в мир людей. Предупреди меня, если... когда они явятся. — Да будет так, — согласился он и с этими словами низко поклонился. Его спутанные кудри упали вперед; и впервые она заметила тень чуждых козлиных рогов там, где прежде не было ничего. *** Мальчик согревается в санях рядом с ней; без вопросов принимает предложенный горячий напиток, без колебаний просит угощения. Он юн — так ужасно юн, намного младше, чем она думала, далеко от того, к чему она готовилась. И он один из четверки. — Лев искушает меня, — шепчет она, когда тот, спотыкаясь, уходит обратно через лес в мир, откуда пришел. Четверо детей, как обещал мальчик, четверо человеческих детей. Так больно смотреть, как он выскальзывает из ее рук, но ещё страшнее, что, если она оставит его, другие могут никогда не явиться. Кроме того, предательство Тумнуса ранит куда больнее. Холод, возможно, заморозил ее почти на столетие, но эта боль достаточно сильна, чтобы пробиться сквозь лед. *** Она жила в бесконечном, бессонном кошмаре наяву. Вести о нападениях всё не прекращались, крики о помощи всё не стихали. «Побережье потеряно, госпожа». «Лесом овладело скопище духов». «Кто-то напал на охотничий домик на берегу реки. По слухам — пара демонов в облике бобров». И следом, самое ужасающее из всех: «Ваше величество! Темная магия замкнула границы — нам не пробиться — мы заперты!» Так что она облачилась в лучшее свое одеяние: длинное платье из белого льна и кружевную вуаль. На ней была корона из чистейшего хрусталя и сандалии из белой оленьей кожи. Лебяжьебелая, Непорочная королева, как называли ее когда-то. Благословенная королева. И теперь она была их единственной надеждой против этой непреодолимой угрозы — и не знала, что предпринять. — Слушайте меня, — приказала она. — Слушайте, о жители Нарнии. Мы сильны. Мы свирепы. Мы дадим отпор этой угрозе и изгоним незваных гостей. Мы не успокоимся, пока наш дом снова не станет свободным и чистым от зла. Я — ваша королева, и я не позволю этому продолжаться. *** Как же мало она знала тогда. 2. В логове бобров темно, тесно и пахнет сырой рыбой. Сьюзен давится воздухом, когда впервые заходит внутрь. Она прикрывает нос и незаметно показывает остальным жестом, чтобы сделали то же самое. Даже Эдмунд повинуется без жалоб; он уже уловил первые нотки запаха, и его лицо скривилось от отвращения. — Входите же, дорогие, входите, — призывно приговаривает бобриха. Сьюзен задается вопросом, замечают ли остальные тусклый, черный блеск ее глаз, прежде чем она снова скрывается в тенях. — Присаживайтесь, ага, правильно, вот сюда. К тому времени, как дети усаживаются на старые шаткие табуретки вокруг стола, не одна только Сьюзен чувствует себя неуверенно. Питер хмурится, плотно сдвинув брови. Люси придвинула свой табурет поближе и прижимается к боку сестры. А Эдмунд, уже в не лучшем настроении, полностью ушел в себя. Интересно, думает Сьюзен, как кому-то из них пришло в голову, что это хорошая мысль — последовать за малиновкой, послушать бобра — и неважно, что у него был носовой платок Люси! Перед ними уже расставлены деревянные тарелки, как будто бобриха заранее знала о гостях. Им подают сырую рыбу, завернутую в пучки зеленых водорослей. Люси колеблется и бросает на старших брата и сестру взгляды, умоляющие о помощи. — Мы как первопроходцы, — вяло выговаривает, наконец, Питер. Их всех учили быть вежливыми с хозяевами дома. В крае настолько чуждом именно это послание барабаном отзывается на задворках разума. Итак, Питер наклоняется вперед, берет пальцами кусочек рыбы и подносит ко рту. Ему удается скрыть свою гримасу от Люси, но Сьюзен все равно замечает. Тем не менее, она, как и он, откусывает первый кусочек, и Люси следует их примеру. Воздух тяжелый, густой, безмолвный. Сьюзен сглатывает; смаргивает непрошеную слезу, навернувшуюся на глаза от неприятного вкуса. Сглатывает еще раз, чтобы прочистить рот, облизывает губы, и тянется за вторым кусочком. — Это не так уж плохо, когда немного привыкнешь, Эд, — говорит Люси спустя время, наполненное методичным пережевыванием. — Нет уж, спасибо, — огрызается он. Будь здесь мама — она сказала бы, чтобы Эдмунд не грубил, ел, что дали, и был любезен с хозяйкой. Но мама осталась в Лондоне, и это означает, что ее роль достается Сьюзен. Она открывает рот, но не может найти в себе сил сделать выговор. Если маленький засранец хочет умереть с голоду, то в добрый путь; она подождет и скажет потом, что он, черт побери, должен был и сам всё понять. Сьюзен перекатывает во рту еще один кусочек мяса трески. Вкус просачивается ей на язык и в горло. *** — Аслан, — шепотом проговаривает бобер. — Аслан в пути. — Да! Аслан, — повторяют трое Певенси. Их глаза затуманены, а разум — тем более. Никто не замечает, как Эдмунд встает со своего стула, отступает от нетронутой порции. Никто не видит, как он скользит вдоль задней стены, морщась, когда грубое дерево царапает его голую руку. Никто не обращает внимания, когда он убегает за дверь и спешит, спотыкаясь, сквозь снег к единственному известному ему убежищу. 3. Теперь у него козлиные глаза. Козлиные глаза, и рога, и копыта, и отвратительные мохнатые ноги, которые сгибаются не в ту сторону. Она с трудом способна смотреть на него — и смотрит только потому, что не может отвести взгляда, потому что, несмотря на все эти отвратительные черты, она всё еще видит его. Его лицо осталось тем же; когда он закрывает глаза, то еще может показаться тем же солдатом из прежних дней, впервые склонившимся перед ее троном. (Тогда его волосы были короче, но лицо — лицо у него то же самое.) — Тумнус. — Его имя душит ее. Когда он поднимает глаза, его взгляд полон страха и недобрых предчувствий. Это снова ранит ее, добавляет еще один шрам к вороху старых, полученных ею ради своей страны. Именно ради страны она отослала его прочь — ради страны он жил без защиты в лесу, который отравлял его душу. Ей становится дурно. Она не может отвести взгляд. *** Первый измененный, о ком появились сообщения, входил в гарнизон сторожевой башни у Серебряного Дерева. Он был капитаном стражи — и единственным выжившим после нападения, которого никто не мог объяснить. «Они пришли с тенями» — так он говорил, бормоча что-то о белках, свиньях и сверкающих черных глазах. Никто не мог найти концов в его путаном отчете, и тот был отвергнут, как бред человека, страдающего галлюцинациями после смертельной болезни. К тому времени, как обнаружилась мутация, было уже слишком поздно. *** — Прошу, — умоляет наконец Тумнус. — Прошу, не делайте мне больно. Пожалуйста. Как будто ей когда-нибудь могло вздуматься тронуть хоть волосок на его голове! Она бы заплакала, если бы слезы давным-давно не замерзли от тупой, холодной боли в костях. Она подавляет чувства, снова кружит вокруг него, поднимает руку в пустой угрозе. — Ты клялся мне, — говорит она. — Клялся, что тотчас приведешь любого человека. — Пожалуйста, — рыдает он. Кожа вокруг отвратительных козлиных глаз покраснела и распухла от слез. — Пожалуйста. — Любого человека, я говорила. Любого. Он хнычет: — Пожалуйста. — Ты клялся мне. Клялся Нарнии. — Пожалуйста! Она вновь воздевает руку — и видит, как он вздрагивает; чувствует, как закипают в ней гнев, отвращение, боль. — Ты предал Нарнию, — говорит она. Делает паузу, делает голос тише: — Предал меня. Он корчится, сжавшись, и дрожит, а она смотрит на рога у него на голове и снова понимает, что это вовсе не он — не на самом деле, только не с этими рогами, копытами и козлиными глазами — и это никогда не будет он. Никогда, пока мутации не исчезнут, и он снова не станет полностью человеком. Она с усилием отводит глаза и поворачивается к стражу-минотавру: — Принесите мне нож. — И тут приходит другая мысль, удачнее: — И пилу. Помощнее. *** Некоторые мутации были безболезненными — они происходили медленно и незаметно, с течением времени. Мужчины теряли в росте, у женщин на лице появлялись густые волосы, дети проводили все больше и больше времени в воде, пока не начинало казаться, что они сами сделаны из воды. Другие перемены были болезненными: Орей, капитан заставы Серебряного Дерева, кричал целый день подряд, пока его ноги разделялись надвое, а туловище удлинялось. Королева не спала в ту ночь. Не спала еще много ночей после этого. *** Металлическая пила застревает в кости козлиных рогов. Она перехватывает ручку поудобнее и снова вставляет лезвие в паз. Вперед-назад, вперед-назад. Пронзительный скрежет металла по кости смешивается с истошными криками, и она вновь огрызается, чтобы он заткнулся — «я же делаю тебя лучше, заткнись же, заткнись уже!». Вершина рога отламывается, и лезвие, больше не встречая сопротивления, врезается в палец ее другой руки. Она едва замечает это; когда она подносит руку к губам, во рту у нее привкус металла. *** Ее советник, Гинаррбрик, первым предположил причину мутаций. Он без того был невысоким и коренастым; болезнь укоротила его рост, так что он едва доставал королеве до талии, а его волосы превратились в грубую густую бороду, которая спереди подметала пол. — Демоны, — поведал он на тайном совете. — Всё дело в демонах в обличье лесных зверей, которые беспрепятственно ходят по нашей земле. И чем ближе к ним, тем сильнее перемены. Не проникли ли демоны уже в замок, страшилась она спросить, если так много его обитателей изменилось? Она пыталась скрыть свидетельства собственной мутации, но нельзя было не заметить ни набранный ею рост, ни противоестественную бледность кожи. *** Кровь пропитала перед ее сорочки: брызги рассыпались по всей белой ткани. Копыта Тумнуса лежат, раздавленные, у ее ног; она почти все свои силы потратила на то, чтобы отпилить их по кусочкам. Она пинает их остатки ногой в угол, с глаз долой, и снова глядит на дрожащего мужчину на полу перед собой. Она не обращает внимания на истекающие кровью культи на месте, где должны были бы находиться ступни, и поднимает взгляд к его лицу. Его глаза закрыты, а кожа бледная. Щеки залиты слезами, а на лбу выступает пот. — Тумнус! — вскрикивает она. — Тумнус, приди в себя. Я спасла тебя. Он открывает глаза — но они всё еще козлиные. Она в ужасе отскакивает, рука тянется за ножом, разум еще не понимает, что — как подсказывает чутье — она должна сделать, чтобы избавиться от заразы. Глаза. Она должна вырезать глаза. *** Тумнус лежит без сознания в луже собственной крови, когда в дверь проскальзывает Гинаррбрик. — У вас гость, госпожа, — хрипло говорит он. Она едва отрывается от своей работы над его лицом. Следующим должен быть язык, решила она, потому что язык — корень всякой лжи. — Пусть подождет, — приказывает она. — Но это тот мальчик, — возражает советник. Когда она поднимает голову, то видит, что его широко распахнутые глаза переполняет надежда. — Человеческий мальчик, — повторяет она. Она в ловушке, раздираемая между двумя вариантами. Спасти страну, к чему она стремилась все эти долгие годы, или спасти мужчину, которого любит. Она дрожит от нерешительности и смотрит на нож в руках, покрытый кровью ее возлюбленного. — Мы пойдем и примем этого мальчика, — говорит она. Гинаррбрик низко кланяется и направляется к двери. — Но сначала, — продолжает она, — приведи мне мага, который обладает силой превращать живую плоть в камень. Только так, рассуждает она, она может спасти и страну, и возлюбленного. Только так — удержать вне течения времени, пока разрушает чары, которые окутали всю их страну. Только так можно достичь победы. 4. Полозья саней почти беззвучно рассекают свежевыпавший снег. Копыта северных оленей бесшумны, на упряжке нет колокольчиков, которые могли бы позвякивать. Мальчик сидит у ее ног, завернутый в меха, которые она приготовила, чтобы ему было тепло. Однако его щеки всё еще красные, а губы дрожат. — Уже недалеко, — бормочет она, и ветер уносит ее слова, прежде чем они успевают утешить. Всюду вокруг нее страна холодна и бела, замкнута в пределах одного, вечно повторяющегося, дня. Проклятье было наложено в канун Эдинскура — праздника, в мире людей известного под именем Рождества, — и канун Эдинскура всё длится на протяжении сотни лет. Ей бы хотелось какого-нибудь праздника за всё это время, думает она, пока сани скользят по дороге в лес. Ей бы хотелось иметь хоть какой-нибудь повод для празднования. Мальчик ерзает, оглядывается на нее через плечо. Ему не по себе, как будто он уже догадывается, что что-то не так. Что-то большее, чем заклинание, наложенное на его брата и сестер, если точнее — весь рассказ о ловушке демонов-бобров вылился из него вместе с рекой слез, как только он ее увидел. Она предложила ему все удобства, какие только могла, все время мысленно проклиная изобретательность демонов, которые первыми заполучили приз в свои рук. Четверо человеческих детей в Нарнии — и у нее в распоряжении только один. Одного пока что будет достаточно; его должно быть достаточно. Она теребит рукоять кинжала, укрытого в складках мантии. Мальчик не знает, какая судьба несется ему навстречу, но подозревает — читает она по его глазам. Как бы ей хотелось объясниться и попросить у него прощения — но отдал бы он жизнь добровольно, чтобы спасти страну, которая ему не принадлежит? Волки встречают сани на гребне холма, окружают их с лаем, бегут в одинаковом темпе и с двух сторон. — Они исчезли. — Голос вожака не выдает ни тени усилий. — Бобры, должно быть, знали, что вы появитесь, как только поняли, что мальчик сбежал. К этому времени у них будет хорошая фора. — И куда они направляются? Ответ только подтверждает ее глубочайший страх. — Они направляются на восток, в Лагерь Аслана, Ваше величество. — Поймайте их, — приказывает она. — Отрежьте их. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы помешать им добраться до места. Волки тявкают и взвывают в ответ, и все как один отрываются от саней, споро кидаются в гущу леса. Она смотрит им вслед и знает, что уже слишком поздно. *** Луна уже высоко, когда она приказывает саням остановиться. Мальчик почти спит; он вздрагивает, когда она встает, и дергается в сторону, когда она слезает с саней, не проронив ни слова. «Такой пугливый», думает она, но усталость вытеснила в ней всю жалость. Она ждет, пока Гинаррбрик — верный слуга — не присоединится к ней сзади саней, а затем начинает торопливое совещание шепотом. — Ритуал требует четверых, — говорит она. — Но нужны ли для него все четверо сразу? — Вы имеете в виду… — Да, но сработает ли это? Он всегда обладал редкостными познаниями в Искусстве, но даже убежище ее замка не защитило его память от разрушения. — Если ритуал всякий раз будет исполнен верно, — нерешительно говорит он, и его глаза косят влево. Мальчик слез с саней и медленно бредет к ним. Он все еще слишком далеко, чтобы подслушать разговор. Гинаррбрик, не говоря больше ни слова, протискивается мимо нее, чтобы проверить оленей. Мальчик колеблется и потирает руки. Он оставил меха в санях. — Ты подхватишь простуду, — роняет она, и он моргает, запрокинув на нее голову. — Они умрут, да? Его вопрос захватывает ее врасплох, и она удивляется, как такой маленький человек может быть таким наблюдательным. — Я не знаю, что задумали демоны, — наконец отвечает она. — Но я бы не хотела, чтобы твои брат и сестры погибли от их рук. Он кивает в ответ ее словам и снова потирает руку. Движение странное, отличное от простой попытки согреться, и она придвигается ближе. Кожа на верхней части его левой руки покраснела и раздражена вокруг тонкой белой царапины. — Ничего страшного, — говорит он, когда она протягивает руку, а затем почти угрюмо объясняет: — Поцарапался о какую-то деревяшку. Но она узнает сыпь. Такая же появлялась у тех, кто испытал наихудшие мутации. — Гинаррбрик, — зовет она, и ее голос звенит от паники. — Быстрее! Ритуальные предметы! 5. Он стоит на вершине холма: настолько темный в своем сиянии, что оно ослепляет. Он окружен своими слугами, все они в облике лесных зверей. Их черные глаза сверкают, как море звезд. Они смотрят — смотрят, как приближаются Избранные. Трое человеческих детей — один сын Адама и две дочери Евы — поднимаются по извилистой тропинке на холм. Некогда они могли бы пожаловаться на ухабы и тяжесть дороги, но теперь — теперь они захвачены красотой своего хозяина. Они взбираются все быстрее и быстрее, пока, наконец, не бросаются на землю перед Ним. Он рычит; от низкого этого рокота сотрясается сама земля. Его последователи визжат и вопят. И Избранные поднимают головы, с обожанием лицезрея Его ужасную славу. Он говорит: — Сын Адама и дочери Евы. Вы — мои. И они ликуют. *** Далеко-далеко, в незапамятные времена, в мире, который уже забылся, Питер стоял на железнодорожной станции и прощался со своей матерью. Повсюду виднелись признаки страны, пострадавшей от войны: стены, серые и грязные от пыли, одежда залатанная и выцветшая. Казалось, будто каждые глаза таят слезы. — Ты ведь присмотришь за остальными? — спросила мать. Для Питера это был не просто вопрос — напоминание о наказе, который дал отец перед тем, как уйти на войну. — Да, мам, — пообещал он. — Ты же знаешь. Он никогда не признался бы, но тогда он боялся. Боялся поезда, который увезет его и его братьев и сестер в неизвестность, боялся бомб, которые могут упасть на мать, когда она спит одна в их маленьком доме. Плохое предчувствие свило гнездо у него в животе. Люси так крепко сжимала его руку, что та стала неметь от недостатка крови. Он провел большим пальцем по ее пальцам, молчаливо давая понять, что не собирается ее отпускать. Она стиснула пальцы крепче. Когда он посмотрел направо, Сьюзен вытирала рукой глаза. А Эдмунд — маленький, угрюмый, злой Эдмунд — пинал землю, как будто она была во всем виновата. — Я присмотрю за ними, — повторяет он. *** Аслан принял облик Льва, огромного, как автомобиль, и бесшумного, как ветер. Он возвышается над Питером и провозглашает его королем. — Когда-то ты был несчастлив. Со мной ты никогда не будешь ни в чем нуждаться. — Никогда, — повторяет Питер. Остекленевшие глаза смотрят в глаза Льва, и мальчик дрожит. Он не помнит, чтобы был несчастлив. Он ничего не помнит из того, что было до Льва. — Я дам тебе счастье, сын Адама. — Да, — соглашается Питер. — Уже дал. 6. Она никогда раньше не резала горло. Никогда — за все долгие годы борьбы ради спасения своей страны от власти демонов — она никому не резала горло. Однажды... однажды она начисто отсекла голову козлу, когда тот прыгнул на нее с оскаленными зубами. Но она никогда не перерезала горло хладнокровно. Хладнокровно. С холодной кровью. Ритуал требует крови теплой — даже горячей, свежей. Человеческой крови. Четырежды, из раза по разу, горячей человеческой крови. Она никогда раньше не перерезала горло. — Гинаррбрик, — зовет она, — помоги мне подготовиться. Они оставляют мальчика в санях, связанным, и оттуда он блуждающими глазами наблюдает, как королева и гном раскладывают всё необходимое. Гинаррбрик зачитывает список, и она кладет каждый кусочек на импровизированный алтарь, запоминая порядок. — Скажи мне еще раз, как все должно происходить, — требует она, и он проходит по ритуалу в последний раз. — Да, — говорит она, когда он заканчивает. — Да, я запомнила. Подойди сюда. Верный Гинаррбрик даже не спрашивает, почему она подзывает его ближе. Он стоит перед ней, вытянувшись по струнке, и кланяется тотчас же, когда она поднимает бровь. Именно тогда она наклоняется над ним, обхватывает рукой его грудь, приставляет каменный нож к его горлу. — Моя королева, — выдыхает он, а следом она проводит лезвием по его шее. Алая кровь блестит и льется на снег. Гинаррбрик дергается и захлебывается собственной кровью. Когда она переворачивает его на спину, с кровавой пеной он выкашливает вопрос: — Почему? — Тренировка, — просто отвечает она, а следом: — Благодарю, Гинаррбрик. Ты хорошо и верно служил мне. Он так и умирает здесь, на снегу, а его собственная кровь замерзает вокруг него. Она довольна; она перерезала горло, и сделала это хорошо, и у нее всё получится с мальчиком. *** Она еще раз повторяет стадии ритуала, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Алтарь, каменный. Она обходится валуном, длинным и плоским, с которого счищен снег. Чаша, медная. Чаша звенит, когда ее ставят на камень; металлическая песня наполняет безмолвный лес. Горсть земли с границы страны.<i> Та, что хранилась в целости и сохранности в отдельном мешочке много долгих лет. Она развязывает ткань и достает ровно столько, сколько ей нужно, бросая это в медную чашу, прошептав заклятое слово. Остальную землю она снова заворачивает, чтобы сохранить для следующих трех жертвоприношений. <i>Щепотка пепла от неугасимого огня. С тех пор, как был обнаружен свиток, в потайной комнате ее замка разожгли огонь. Штат слуг ухаживает за ним, чтобы пламя никогда не угасало. Пепел, который она берет из закупоренного флакона, взят непосредственно из этого огня. Она высыпает его в чашу поверх земли. Только что срезанные волосы творящего чары. Она распускает косу и с помощью ножа срезает одну прядь. Волосы опускаются в чашу. Кровь человеческого ребенка, свежая и теплая, из горла, вскрытого каменным лезвием. Она вытаскивает сопротивляющегося мальчика из саней и заставляет его встать на колени у алтаря. Она силой наклоняет его над медной чашей и бьет его, когда он пытается вырваться. Он хнычет; когда у него начинают течь слезы, ей страшно, что они могут испортить ритуальную чашу. — Даже не думай! — шипит она и снова бьет его. Она обхватывает мальчика поперек груди, чтобы удержать, приставляет нож к его горлу сбоку. — Духи иного мира, — провозглашает она, и мальчик протестующе брыкается, — исполните мою просьбу и освободите мою страну. А потом что-то прыгает ей на спину и впивается зубами в плечо. Мальчик вырывается, и нож выпадает из ее руки. Что-то прыгает на стол и опрокидывает медную чашу; она видит, как та падает с алтаря, а ее содержимое рассыпается по нетронутому снегу. Она падает на спину и сбрасывает то нечто со своего плеча. В отчаянии она вытаскивает из-под юбки запасной кинжал и бросается вперед… Но нападавших уже нет, а с ними и мальчика. 7. Он въезжает в лагерь на рассвете, цепляясь за спину кентавра, потому что слишком боится упасть. Животные толпятся вокруг, и он убирает ноги от них подальше. Кентавр следует по тропинке, которая ведет через ряды черных, потрепанных палаток. Сейчас на ум приходит поговорка: из огня да в полымя. Эдмунд чувствует себя так, как будто его вытащили из полымя обратно в огонь. Лев ждет его на вершине холма. Эдмунд крепко держится за шею кентавра, но чьи-то руки стаскивают его и бросают на землю. Он переворачивается, вскакивает на ноги, делает два бегущих шага, прежде чем животные хватают его и снова увлекают за собой вниз. Рыдание застревает у него в горле, и он плотно сворачивается калачиком, не обращая внимания на холод снега, который пропитывает его тонкую одежду. — Добро пожаловать, сын Адама, — говорит Лев, и при его словах животные замолкают. — Блудный сын вернулся. Эдмунд отказывается поднимать глаза. Он закрывает уши руками, но голос Льва слишком глубокий и грохочет в самой глубине его головы. — Присоединяйся к своим братьям и сестрам, сын Адама. Присоединяйся ко мне. Я заберу твой страх, печаль и боль. Я принесу покой твоей душе. — Я просто хочу домой, — хнычет Эдмунд в снег. Голос Льва становится жестче. — Присоединяйся к нам, сын Адама. Мягкая рука касается руки Эдмунда, и он вздрагивает. — Эдмунд, — произносит нежный голос рядом с ним, — Эдмунд, присоединяйся к нам. Он поднимает голову и видит Сьюзен, стоящую на коленях с ним рядом. Ее поза охожа на материнскую – но глаза мертвы и бесстрастны. Питер стоит позади нее, его рука вытянута в деревянном и бессловесном предлагающем жесте. А потом Люси опускается рядом со Сьюзен и протягивает руку, чтобы коснуться лица Эдмунда. — Эдмунд. Эдмунд, ты будешь такой счастливый, — говорит Люси. Ее голос лишен интонаций. Эдмунд отползает назад и обнаруживает, что путь ему преграждают два бобра. Лев подходит и становится над своими братьями и сестрами; они откидывают головы назад и смотрят на Него с обожанием. — Я Аслан, — говорит Лев. Его голос отзывается в костях Эдмунда, и последние остатки его сопротивления исчезают. Он в ужасе поднимает голову и тонет в глубокой черноте глаз. — Я — Аслан, и отныне ты станешь моим. Эдмунд снова начинает плакать. — Я твой. 8. Она призывает всех, кто все еще верен ей и свободной Нарнии. Они — извращенные мерзости, насмешки над своей истинной природой. Немногие помнят свою прежнюю внешность и образ жизни; но лишь минуту, не больше, она отводит на то, чтобы оплакать всё потерянное и забытое. — Любой ценой, — заявляет она, — мы должны вновь захватить человеческих детей и навсегда освободить эту землю. — За Нарнию! — скандируют ее последователи. — За Джадис, истинную королеву! Многое утрачено, но ее имя все еще помнят. Она выпрямляется, поднимает свой скипетр и молча клянется, что не успокоится, пока вся Нарния — и ее дорогой Тумнус — не освободятся от темных чар. *** Звери роятся вокруг, когда она входит в лагерь, и ее пятеро охранников — единственный барьер между ней и демонами. — Аслан! — кричит главный в ее охране. — Мы пришли заключить сделку с Асланом! Ее сердце подпрыгивает к горлу, когда появляется Лев. Позади него стоят четверо детей, одетых в бесформенные и изодранные одежды, с босыми ногами и непокрытыми головами. Они — пустые оболочки, и смотрят без интереса. — Мальчик принадлежит мне! — кричит она Льву. Она не осмеливается подойти ближе, чтобы демоническая магия не захватила и ее душу. — Верни его мне. — Я ничего не возвращаю, — рычит он. — Верни его, — снова пытается она. В ее мольбе мало силы, и Лев знает это; смех его последователей звучит ужасающей какофонией. Что же. Прекрасно. Она собирается с духом, делает вдох и предлагает то, что никогда не позволяла себе рассматривать в качестве варианта. — Верни мальчика, или я применю Глубинную Магию и ввергну страну в бурю пламени и льда. Демоны замолкают. — Ты блефуешь, — рокочет Аслан. — Ты знаешь, что нет. *** Тайна передавалась из поколения в поколение, от короля к королю, от самых первых дней существования этого мира. Только правителю страны было ведомо о заклятии — только правитель знал, что оно существует. Это было всего лишь слово — единственное, одинокое, достойное сожаления слово, которое могло уничтожить всякую жизнь, если произнести его надлежащим образом. То был день ее коронации, когда Джадис, Лебяжьебелая королева, узнала об ужасной тайне. Тайна покоилась в шкатулке красного дерева, которую она обнаружила у себя на столе. На темной крышке были вырезаны древние символы Глубинной Магии. Шкатулка была зачарована так, чтобы открываться от ее прикосновения; когда она подняла крышку, внутри не было ничего, кроме свитка. Она поклялась никогда им не пользоваться и спрятала шкатулку в самом глубоком углу сокровищницы. И слово ждало, нетронутое. *** — Я займу место мальчика, — предлагает Лев. Для освобождения страны от неволи заклятье требует четырех человеческих детей. Но почему бы сначала не убить предводителя демонов? 9. Нож в сердце. Последний вздох повелителя демонов. Мир тяжко выдыхает в ответ. *** «Я всё еще здесь», говорит шепот в ее ушах. «Я повсюду. Эта страна моя, и я никогда не выпущу ее из рук». 10. Последователи Льва потеряли своего господина, но все еще готовятся к войне. — Соберите войска! — командует она. — Каждого боеспособного солдата мы зовем к оружию. Сегодня мы будем сражаться, и сегодня мы победим! Они кричат «ура!», громко и сильно. Слякоть растаявшего снега превращается у них под ногами в грязь. Власть чар над страной ослабевает; скоро она одержит победу. — Убейте их всех, — говорит она. — Не успокаивайтесь, пока не будут убиты все демоны. Но сохраните жизнь человеческим детям. Они мне еще понадобятся. *** Она облачается в кольчужную юбку и надевает мех демона на голову подобием гривы — как победный трофей. Ее меч наточен. Ее колесница отполирована. «Ты никогда не сможешь победить», звучит насмешливый шепот. «Я никогда не уйду.» — Но я уже победила тебя! — шипит она. Карлик, который присматривает за ее колесницей, замирает в испуге. Она не обращает внимания. «Ты никогда не победишь», повторяет шепот. «Никогда не победишь.» Она поднимает меч и рассекает пустой воздух. *** Армии встречаются на равнинах у Беруны. Демоны стоят рядом с нарнийцами, которые настолько потерялись в глубинах своего разума, что больше не помнят свою истинную королеву. Впереди едут заколдованные человеческие мальчики. Она надеялась, что заклятие, наложенное на них, разрушится со смертью Льва. «Но я не мертв», смеется шепот. «Я не могу умереть». Она не обращает на шепот внимания и выкрикивает призыв к солдатам: сомкнуть ряды. Нестройные боевые кличи разливаются в воздухе. Она поднимает меч и указывает на врага. — В атаку! *** Меч встречается с мечом, меч встречается с плотью, меч встречается со смертью. Звуки битвы наполняют ее уши. Ярость целого столетия затапливает ее. *** Джадис. Голос доносится до ее ушей среди какофонии битвы, и она оборачивается. У нее за спиной — мужчина, полностью человек, и он — самое прекрасное, что она когда-либо видела. — Тумнус. Джадис, я пришел за тобой. Она опускает меч и протягивает левую руку. Вокруг нее встают стены тронного зала; воздух полон радостных криков ее людей. В ее руке — кольцо, которое она протягивает ему. — Тумнус, окажешь ли ты мне честь?.. Джадис, я пришел за тобой. А потом он прыгает на нее, и его руки сжимаются у нее на горле. Она задыхается, ее легкие отчаянно жаждут вдоха. Она брыкается, дергается и переворачивается — вскидывает меч в неровном, широком взмахе. На голове у него рога, а глаза — козлиные. — Тумнус! — кричит она, а затем время сбивается, пускается вскачь. Она уже на коленях, меч сбоку от нее, руки в крови. Перед ней — изувеченное тело, сплошные окровавленные куски — настолько неузнаваемые, что поначалу она не может разобрать, кто это. Затем она находит безглазую голову с вьющимися волосами и спиленными рогами. Ее рвет в траву, и она поднимает меч. *** Когда она оборачивается, Лев уже рядом. — Ты ненастоящий, — говорит она ему, — я убила тебя. — Ты убила меня, — отвечает он. — Но я никогда не умру. Она вскидывает меч ему навстречу, избегает прямого взгляда. Он прыгает к ее горлу. 11. В грядущие годы мало кто вспомнит поражение и смерть Белой Колдуньи (некогда Джадис, некогда Лебяжьебелой). История о последнем сражении свободных нарнийцев будет искажена и запомнится как великая победа над силами зла. Не будет баллад о последних свободных нарнийцах; петь будут только о победах людей Аслана. *** Да славится Питер, Великолепный! Он отправляется в бой на спине огромного демонического коня и убивает врагов одним взмахом зачарованного меча. Смотрите и трепещите, все вы, кто осмеливается перечить ему, ибо никто не выживет перед лицом его гнева. А на поле боя, в конце дня, он насаживает головы на пики и провозглашает триумф Нарнии. Да славится Сьюзен, Великодушная! Она обольщает мужчин улыбкой и заманивает их в капкан соблазна, отравляя их чаши и перерезая им горло. Она говорит тихим голосом, и леденящая ярость срывается с ее губ. Да славится Эдмунд, Справедливый! Он играет жизнями по прихоти своего суда. Он прячется среди теней, как смертоносный паук, что заманивает в ловушку жертву. Остерегайтесь его всевидящих очей, ибо самые глубокие секреты он узнает после одного взгляда и использует по своему усмотрению. Да славится Люси, Отважная! Она пляшет, дикая, среди своих подданных-демонов. Она королева, что дает выбор: кинжал или фиал — гибель или жизнь в рабстве. Ее смех гулким эхом отдается в лесу духов, и она пьет кровь тех, кого убила. *** — Аслан, — спрашивает Люси однажды, в лесу. — Скажи, Отец, почему ты призвал нас из того другого места? Лев одобрительно урчит, когда она проводит линию своим кинжалом. — Вы были очень нужны мне здесь, — отвечает он. — Ибо никто, кроме вас, не мог сломить силу колдуньи. Она проводит еще одну линию, параллельную первой. Говорит: — Я так счастлива здесь. Лезвие опускается в третий раз, и вновь она подтягивает кинжал к себе. Когда она поднимает его, то лишь для того, чтобы задумчиво посмотреть на блестящее лезвие. Она подносит его ко рту и начисто облизывает одну сторону; протягивает Льву, чтобы он облизал другую. Кровь с лезвия блестит на их губах, и Люси смеется.