The only

Зеркало красивое объективно. Роскошное даже. Достаточно массивное, чтобы закрывать примерно треть стены, с витиеватой, резной рамой, тщательно отполированной уверенной рукой Камукуры до совершенства. Нагито действительно не хочет боится его трогать. Слишком уж оно хрупкое на его вкус. Даже его слабыми потугами, слишком легко было бы его разбить. Но когда Изуру толкает его, у него колени слабо дрожат, и он неуверенно опускается к зеркалу ближе, находят в нем ненадёжную точку опоры. Гладкая поверхность запотевает от раскаленного дыхания Комаэды, а руки, на которые он и опёрся, непроизвольно соскальзывают. Там, где его кожа со стеклом соприкасалась остались разводы, доказательством его причастности к происходящему. Он вздыхает рвано, прижимаясь к стеклу лбом, оставляя после себя ещё больше разводов, чувствуя чудесную, освежающую прохладу, исходящую от стекла. Даже если из-за этого он не может видеть лица другого человека. Это помогает немного кашу в голове успокоить, уняв вихрем кружащиеся в голове мысли. Но ровно лишь до того момента, как Камукура резко дёрнул его на себя, предупреждающее пальцы на шее сжав. От внезапности его действий на глаза слезы непроизвольно навернулись. Нагито не может не сглотнуть скопившуюся слюну, но чувствует, как практически сразу же во рту ее ещё больше образуется. В черепушке, казалось бы, статика с новой силой фоново заиграла белым шумом. Но стоит Камукуре заговорить, как, так же резко как и появились, все остальные звуки стихает. — Посмотри на себя, — интонация у Камукуры отстраненная, словно все происходящее ему уже смертельно наскучило. Он хочет упасть на колени и безбожно молить о прощении, но это не то, что ему приказали, поэтому приходится язык прикусить. Хороший Слуга не может ослушаться. Хороший Слуга делает то, что ему говорят. Поэтому он впивается замыленным взглядом в свое покрасневшее лицо и влажные глаза, на стекающую тонкую линию слюны по подбородку, которую Камукура любезно вытирает краем рубашки. Взгляд опускается ниже на старые и новые, злые, красные росчерки чужих укусов и прикосновений на его голой коже. И на чужую руку на его горле, мертвой хваткой удерживающей его на месте. Не уклониться, не вырваться, не сбежать сколько ни старайся. Бетонная стена скорее раньше сломается, нежели хватка Изуру ослабнет. Не то чтобы ему хотелось обратного. Ни капли. Он выглядит действительно ужасно жалким, с пылающим алым лицом, с, почти, в наркотическом трипе расширенными зрачками и слюной, снова скопившейся в уголке рта. Волосы растрепаны больше обычного, а челка взмокшими прядями ко лбу липнет и на глаза падает, обзор частично загораживая. Неестественно яркий, как у лихорадочного, румянец перешёл с лица на голые плечи. Действительно, прискорбное зрелище. Особенно на фоне стоически неизменного Камукуры. «Как мраморная статуя», не может не отметить Нагито. Великолепный. Возвышенный. Недосягаемый. Особенно для такого жалкого, никчемного смертного как он. И, как ни прискорбно осознавать, но от этого только бешено бабочки в животе трепещут тонкими, острыми крылышками. Особенно когда чужие пальцы одними только кончиками жёлтые и пурпурные синяки на шее удивительно нежно поглаживают. В коротком акте милосердия, в глотке свежего воздуха для утопающего, лишь для того, чтобы сдавить горло сильнее прежнего. У Нагито с губ вздох срывается рваный и истошный, но не испуганный ничуть. Ободряющий больше. Подстрекающий возможно. Умоляющий, если Камукура позволит. Если Камукура захочет. Изуру, также глаз не отводя от их отражения, кладет подбородок на чужое плечо. Смотрит в расширенные зрачки, за которыми радужки практически не видно, прямо, только лишь сквозь поверхность зеркала. Царапает слабо сквозь ткань боксеров выступающую бедренную кость другой рукой. Узоры замысловатые рисует лениво на голых бедрах, края шрамов и рубцов очерчивает мимолётно. Бледных, почти сливающих с бумажной кожей, которые и увидеть сложно, если не знать точно об их местоположении, и новых, ярко-розовых, все ещё ужасно чувствительных к прикосновениям. А Камукура точёные ключицы оглаживает и ребра, к прикосновениям особо чувствительные, пересчитывает. Его тело под чужими руками гусиной кожей покрывается, и он зябко плечами прокатывает. Каждое место, где Изуру его касается, словно огнем горит, и каждый нерв в теле приятным покалывание отдает, даже стоит ему этот участок оставить. Хотя, когда тот кто касается его — это Камукура Изуру, все его тело становится сплошной эрогенной зоной, как бы неловко было это признавать. Но не то чтобы у него осталась хотя бы капля неловкости или стыда. Да и перед кем стыдиться? Уж точно не ему скромницу из себя изображать. Комаэда хотел бы, чтобы эта рука спустилась ниже, но не он тот, кто принимает решения. Поэтому соскальзывает только потными ладонями по гладкой поверхности зеркала. Дышать забывает, когда чужой торс теснее прижимается к его голой спине. — Я ещё ничего не сделал, а ты уже в таком состоянии, — чужой большой палец ласково обводит дрожащее адамово яблоко, надавливая на него, от чего у Нагито на миг сбивает дыхание, и даже не от удушья. Он сглатывает снова, но во рту почему-то странно сухо, и Камукура прослеживает коротко движение его кадыка подушечкой пальца. Вверх. Вниз. Снова вверх. И сдавил горло практически нежно. — Презабавно, не находишь? Нагито улыбается. Царапает с противным звуком обломками своих ногтей поверхность зеркала. Улыбка у отражения нервная и благовейная, стоит ей к Изуру обратиться. Но все ещё напряжённая по краям. От этого ни в чем не повинное зеркало он разбить хочет. Только тогда осколков станет слишком много, и ему придется мириться с более чем одним своим отражением. Тошно. Но ничего не поделаешь. И Камукура, вероятно, его действия не оценит. Если ему не будет все равно. Он неуверенно, осторожно дотрагивается до чужих костяшек пальцев на своем горле, словно в страхе, что, если он коснется преднамеренно чужой кожи, Камукура свою руку уберет. Изуру ничего не говорит, только внимательно и флегматично следит за настороженными действиями Комаэды. Не запрещает в той же степени, что и не позволяет. А эти прекрасные руки так легко могли бы проломить ему гортань. Или сдавить трахею. Или раскрошить в труху позвоночник. И быстро, и медленно. И мучительно, и безболезненно. Способом, который ему в жизни не предугадать и не остановить. Нагито же с превеликим удовольствием принял бы любую судьбу, выбранную Изуру. Это так… Он дрожит. Податливый в чужих объятиях, как глина в руках умелого мастера. Камукура Изуру слишком милосерден в том смысле, что другим людям этого не понять — ведь если само Божество, воплощение Абсолютной Надежды во плоти решило пощадить и не раздавливать жалких насекомых под подошвой своего ботинка, что это если не чистейшее великодушие? — Я ничего не могу с собой поделать, когда дело касается Камукуры-куна, — тон его предельно честный, с лицом открытым, как у девочки, что за бесценок пытается продать печенье, когда чужую руку к своему горлу он только сильнее прижимает. Подстрекает. Неудачно хотя. Он не уверен только — везение это или нет, что брюнет на его, пускай и пассивный, вызов не отвечает. — Камукура-кун может сделать со мной все что угодно, и я с радостью приму любой расклад. Он чувствует чужое хмыканье и короткий призрак ухмылки на своей голой коже, от чего тонкие волоски на теле дыбом встают. Возможно ему показалось. Возможно нет. Глаза из-за этого застенчиво сами по себе вниз опускаются прочь от их общего отражения, и то, что раньше было простым предупреждением сменилось реальной угрозой удушья, стоит Изуру в тот же момент это заметить. От этого он чувствует только чистейший, сладчайший восторг, что по венам и артериям разлился. Слуга задыхается, а тело дёргается неосознанно. Но его рука, вцепившаяся в запястье Камукуры, оторвать его от своей шеи не пытается. Сжимается скорее больше для уверенности, для собственной убеждённости в происходящем. Боль реальна, так же как и то, что рука у Изуру приятно теплая под пальцами. — Глаз не отводи, — напомнил Камукура холодно, давления на шее не сбавляя. Он старается из-за всех сил выполнить хотя бы эту команду. Даже если концентрировать внимание, ну, не получается. Перед глазами летают раздражающими яркими пятнами мушки, а в ушах шум состоит визгливый и пронзительный. Зрение темнеет и расплывается по периферии. Голова кружится ужасно, когда он чувствует что вот-вот сознание от него грозиться ускользнуть. Голос Камукуры единственное, что удерживает его в подобии сознания. — Как скучно. Ты был тем, кто хотел этого. Его выносливость ужасно жалкая и времени много не понадобилось, чтобы его тело забилось в судорогах, как раненый зверь в клетке. Он вырваться не пытается, но чувство первобытного ужаса в его груди образовывается удушающим, ха, комом. Камукура же продолжает говорить как ни в чем не бывало. — Но, полагаю, людям свойственно бояться и избегать возможной смерти. Этот конкретный страх заложен в человеческую природу так же, как и желание жить. И даже эта парадоксальная полярность такая скучная. Точно такая же скучная, как желание свободы и страх перед ней же. Скучно. — Камукура делает небольшую паузу и проводит коротко подбородком по его плечу, а его прекрасные, черные локоны мимолётно щекочут кожу плеча. Очень нежный жест. Сердце Комаэды правда бешеной тахикардией бьётся. — Даже для тебя характерен страх смерти, несмотря на отсутствие желания жить. Поэтому ты так отчаянно ищешь способ умереть? Поэтому всегда возвращаешься обратно? Нагито говорить позволено, но бесценное время он тратит на то, чтобы откашляться, когда хватка на его горле ослабла достаточно, чтобы вдохнуть. Ещё чуть-чуть и он бы действительно умер. Наверное. Под зажмуренными плотно веками образуется ещё больше влаги, непослушно по щекам стекающей, когда из лёгких судорожно вырываются хрипы. Камукура ласково гладит повреждённое им же горло. На шее под чужими пальцами цветастыми бутонами распускаются синяки. Комаэде своей пестростью они смутно напоминают дорогое колье его покойной матушки, поэтому и носить он их будет с превеликим удовольствием. И все ещё… — Мне очень жаль, что я не могу справиться с таким простым действием, — его голос осипше звучит после яростного приступа кашля, и он взглядом дрожащим в зеркало снова упирается. Улыбается снисходительно только, глядя в глаза Камукуре сквозь него. — Должно быть так ужасно разочаровывающе иметь столь ненадежного слугу. Я приношу свои искренние извинения, Камукура-кун. Камукура бровью даже не ведет в ответ на его явную провокацию. Раздражает в той же степени, что и захватывает. Это Камукура-кун. Так что Нагито и не надеялся на успех. Все ещё так весело пытаться. Даже если результат всегда, безуспешно, один и тот же. — Ты так хочешь быть наказанным? — если бы Слуга не знал лучше, то мог бы подумать что Изуру звучит устало. Измотано даже. Словно действия Комаэды действительно какой-то вес имели. Фарс действительно. Театр одного актера, для единственного зрителя. Двусторонний только. Ему не нужно ничего отвечать, когда Камукура сам себе лениво кивает. — Я понимаю. Нагито всхлипывает жалко, стоит Изуру спустить его нижнее белье. Это, наверное, нечестно, что только он здесь единственный, кто обнажен. Но Камукуру, видимо, это не заботит. — Тем не менее, потакать твоим желаниям я не намереваюсь. Он хихикает тихо. Взгляд у Камукуры в зеркале такой точный и острый, что им действительно можно было бы убить. — Конечно ты бы не стал делать что-то настолько бесполезное, Камукура-кун. Как всегда, я и не сомневался. Камукура в ответ и бровью не дёрнул. Только поцарапал намеренно чувствительную уздечку члена. Обвел большим пальцем головку, собирая подушечкой капли предэякулята. — Безумие — это точное повторение одного и того же действия раз за разом в надежде на изменение, верно? Нагито сложно с мыслями собраться, когда рука Изуру сжимается на основании его члена. Язык слишком резко становится слишком тяжёлым и вялым, но кое-как ему связное предложение удается выдать. — Я думаю, что у безумия все же больше граней, — бормочет он слабо. — В конце концов оно в любом случае выходит за пределы нормы. Камукура не отвечает. У Комаэды, вероятно, не хватило бы сил диалог продолжить, если бы он заговорил. Все внимание его уходит на то, чтобы держать глаза не отводить и не зажмуриться ненароком. А это действительно сложно, когда Изуру так умел в том, что он делает. Это странно. Не он тот, кому удовольствие доставлять должны. — Камукура-кун, — взмаливает он, внутреннюю сторону щеки кусая. Во рту отдает металлом, — позволь мне… — Нет, — обрывает его Изуру резко, не дав мысль закончить, и это хуже удара ножом между ребер. Это в корне, на всех возможных уровнях бытия неправильно. Нагито скулит и корчится, когда Камукура все ещё ему лениво надрачивает. Он не замечает как зажмуривается, и цоканье, что раздается за ним абсолютно разочарованное. Рука, что раньше его шею тисками сжимала, так же резко за волосы на затылке дёрнула. Это больно действительно — то как его шея вытянута, а кожа головы оттянута. До слез на глазах. До дрожи в руках. Эта мертвая хватка на волосах почти грозится скальп сорвать и, будь на месте Изуру кто угодно другой, его волосы явно были бы с корнем вырваны. — Смотри на себя, — мурлычет Камукура ему на ухо, и этот мягкий голос весь дискомфорт нивелирует. Этого более чем достаточно, если честно. Нагито кончает со слишком громким для своих ушей вздохе, прямо на руку Камукуры и частично на свой живот. Белый на белом сливается. Его конечности судорогой сводит, и если бы не крепкая хватка Изуру, то он точно бы свалился обессиленный. Действительно, поразительно жалкая выносливость. Отрицательная почти. Но Камукуру это не заботит, а значит неважно. На его плече все ещё покоится подбородок Камукуры, что смотрит на свою перепачканную руку, как заворожённый некоторое время. А после эту же руку подносит ко рту Комаэды, что послушно пальцы, покрытые его же спермой, чистит. Это ведь, то немногочисленное, в чем он хорош. Поэтому и старается он соответствующе. Горько. — Хороший мальчик, — Изуру заправляет белые волосы за покрасневшие, от похвалы уши. Он вылизывает чужую руку дочиста. Это немного неловко, хотя, когда Камукура в зеркале внимательно за этим действием наблюдает. Расслабленно. Довольно. Нагито откидывается назад, и Камукура за талию его обнимает. — В следующий раз, — у Нагито глаза слипаются, когда Изуру бережно укладывает его на бок и рядом ложится, — я надеюсь, что ты полноценно меня трахнешь. Зеркало действительно красивое. Но отражение Изуру в нем все же гораздо прекраснее.