Insane

      Это было бы диким в любое другое время. Это казалось бы безумным и чем-то совершенно нереальным. Нелепым. Бредовым. Невозможным. Но каким бы это ни казалось, Драко Малфой лежал на другой половине кровати Грейнджер после такого же безумного, как сам факт происходящего, секса.       Это не было тем безумием, что возникает между людьми при сильной влюбленности, когда сердце неистово колотится в груди и каждое прикосновение — ток, проходящий по венам. Это было настоящее сумасшествие без метафор и красивых преамбул. Они действительно, без сомнений были не в себе. Абсолютно безумны. Больны.       Их сердца не бились бешено в груди в предвкушении, когда он прижимал ее к стене или стискивал в ладонях запястья. Их сердца протяжно, едино выли и сливались в надрывном плаче. Он сжимал ее бедра, оставляя царапины, кусал ее губы в кровь. Ее ногти впивались в извечно напряженные мышцы крепкой мужской спины, дополняя багровые и синие отметины на груди и шее.       Он никогда не был напорист. Она никогда не видела в этом пошлости. Это было нечто сродни объятия, в которое, обессиленный, падаешь в конце изнурительного дня. Что-то сродни утешения.       Нет, ты не один такой.       Да, ты пережила этот гребанный день.       Мне больно так же, как тебе.       И лишь когда окаменевшие, скованные мышцы наконец содрогались от оргазма и по телу проливалось тепло, они могли спать.       Потому что сон — невозможная, давно позабытая роскошь, когда мир рушится и сходит с ума вместе с вами. Когда еще утром Полумна Лавгуд готовит вам совершенно несъедобный завтрак, а вот уже через несколько часов вы не можете забрать ее бездыханное, мертвое тело домой, потому что сами уходите еле живыми. Ее лицо стоит перед глазами. Вот она смеется, вот кровь, стекающая с уголка ее рта. Вот ее взгляд. Потускневший и абсолютно пустой.       Вы изводите друг друга в ночи до полнейшего изнеможения. До состояния, когда мозг отключается, в глазах темно, а тело отказывается больше двигаться. И слышно только сбившееся дыхание и постепенно успокаивающийся ритм сердца.       Только так можно уснуть. И, если повезет, в голове будет так пусто, что на утро не вспомнится, что снилось.       Драко Малфой лежал на спине, приходя постепенно в себя. Это накрывало его волной стыда и он не мог пошевелиться, заставить себя посмотреть на девушку в его кровати: она знала, что сегодня, войдя в нее полностью, вместе с протяжным стоном он заплакал. Он мог бы прижать ее к стене, выбить признание, что она никому не расскажет, наорать. Это было бы на него похоже. Но он лежал на спине с плотно закрытыми глазами, не в силах даже просто взглянуть на нее. Ведь в голове, не переставая, Гермиона Грейнджер покрывала его раскрасневшееся лицо горячими прикосновениями своих до крови разбитых губ, сцеловывала его солёные слезы.       Она молчала. Не могла произнести ни слова. Она думала, как только уйдет момент, он вспылит, будет вне себя от гнева на случившееся. На нее. Может, будет угрожать. Как можно скорее выставит ее за дверь своей спальни, и она больше никогда не сможет в нее зайти.       Ее бросало в холод. Остывший ночной воздух касался ее мокрых от пота корней волос. Губы болели. Соль разъела рану на верхней губе, будто назло не давая стереть из памяти, насколько сильно они перешли негласную черту.       Не сближаться.       Не чувствовать.       Не заботиться.       Не быть вместе.       Она не знала, что делать. И так же, как и он, боялась повернуть голову. Отпугнуть его окончательно.       Потерять.       Сердце ускоренно забилось вновь. Гермиона запаниковала. Она чувствовала как ускользает время, как его дыхание замирает. Буквально ощущала поток роящихся в его голове мыслей.       Он слегка шевельнулся на кровати и вжался сильнее в подушку. Ветхий матрас под ее спиной скрипнул в ответ на движение Драко, сделав все еще более реальным и пугающим.       Она уже слишком многое потеряла. Кажется, все хорошее, что было в ее жизни, уже ушло, померкло. И больше она не вынесет.       Потому что он нужен ей, как воздух.       Она аккуратно двинула рукой вправо и бережно коснулась мизинцем его руки. Он кротко, но резко вдохнул и замер. И Гермиона стремительно, не давая ему и себе опомниться, вложила свою руку в его и плотно сжала.       Ее прикосновение снова кричало.       Я с тобой.       Я рядом.       Я никуда не уйду.       И это было ярче, значительнее, гораздо громче, чем все стоны и хрипы, что она издавала под ним по ночам.       Он открыл рот, наконец полноценно вдыхая, только сейчас поняв, что не мог вдохнуть полной грудью все это время — лежал, стиснув обветренные губы, плотно закрыв глаза, не шевелясь и почти не дыша.       Он сжал в ответ ее ладонь и переплел вместе их пальцы.       И во всем этом безумии это было самым чистым, искренним и необъяснимо правильным.