Вера и честь

      Сигарета, тлеющая меж пальцев левой руки. Виски, вкус которого изучен от и до. Крыша дома в пятнадцать этажей, вид с неё чудесный. Три семнадцать после полуночи, в такое время думается лучше. В правой чёрный блокнот, довольно большой и тяжёлый, приятный на ощупь, бархатный. Уже на первой странице расположилась запись датированная двадцать девятым августа. Он не помнит, в который по счёту раз перечитывает эти строки. С уверенностью может сказать только, что этот – последний.       "Впервые я встретил его в детском саду. Мне было три? может четыре года. Я не помню, что не сильно удивляет...       Дети, словно ужаленные, бегают по периметру всей площадки, что густо усыпана качелями разных видов. Воспитатели равнодушно наблюдают за шабашем неугомонных малышей, в голове отсчитывая минуты до конца рабочего дня.       Кроха Чонгук, прозванный плаксой за свою чувствительность, с особой страстью мастерит домик для недавно найденной божьей коровки, предварительно слепив гору из песка и теперь вырывая в ней тоннели. Для нового друга он хорошо постарается.       — У меня вопатка есть, нада? — интересуется ребёнок, с виду трёх-четырёх лет, присаживаясь на корточки рядом с юным архитектором.       — Луками удобнее, — на секунду замявшись отвечает Чонгук. — Шпащибо.       — Тебе нада помощь? — спрашивает малыш, с интересом наблюдая за чужими действиями.       — Как тебя зовут?       — Тэхён. А тебя?       — Меня Чонгук. Ешли хочешь, можешь начинать вот так делать ш длугой штолоны, — тараторит дитя, подбородком указывая на уже довольно глубокую пещерку.       Мальчики вкладывают всю душу в будущую обитель красно-чёрного жучка. Сосредоточенность на их лице кричит о серьёзном настрое. Спустя немного времени, когда тоннели с обеих сторон прокопаны глубоко, ребята соприкасаются пальчиками. Такое, казалось бы, невинное прикосновение заставляет щёки Гуки покрыться румянцем. Он не привык к тому, что кто-то изъявляет желание находиться в его компании.       Дети жестоки. Если ты ребёнок с открытой душой и чутким сердцем, способный заплакать из-за того, что случайно убил улитку, что выползла прогуляться после утреннего тумана, не заметив и наступив на неё, над тобой будут смеяться. И правда, почему же? Убивать улиток ведь до жути весело!       ...Он отличался от других детей. Хотя, может это я, не осознавая, уже тогда пытался приписать ему все возможные достоинства?       Я думал, что мы станем друзьями, но кажется, так думал только я. После появления Союн он перестал обращать на меня внимание...       Всё как обычно: дети носятся по территории детской площадки со скоростью ультразвука, воспитатели лениво приглядывают за ними, периодически зевая.       Гуки – так мальчика зовут многие цветы жизни, что посещают эту клумбу – аккуратно взбирается вверх по ступенькам невысокой горки. Ребята предпочитают съезжать "паровозиком" по два-три человека. Правила и запреты воспитателей не кажутся им чем-то серьёзным. Составы, обычно, формируются по умолчанию. Каждый тащит прокатиться друзей и друзей друзей. Чонгуку некого тащить. Добровольцем прежде выступал только Тэхён. До того, как родители Союн отдали дочку в этот детский сад, не сейчас.       В нескольких метрах от горки тот самый несостоявшийся друг раскачивает качелю, чтоб дама сердца насладилась ощущением полёта. Кажется, им сейчас очень хорошо.       ...Вспоминать об этом теперь так смешно, я считал это трагедией вселенского масштаба.       Весной, мне тогда четыре года было, спасибо моему папаше, из Тэгу мы переехали в Пусан. Этого отморозка потянуло в родные края...       — Сука, ты чё глаза вылупила?!— слышится с кухни, а следом звук хлёсткой пощёчины.       Это началось сразу после переезда. Самец ощутил власть в своих руках и без каких-либо зазрений совести стал демонстрировать это матери Чонгука. Она молчит каждый раз. Так проще, так муж успокоится быстрее. Ей некуда идти. Все родные считают, что семью нужно сохранять любой ценой. Отец знает об этом. Пользуется. А мама... Мама терпит. Так правильно.       ...В шесть лет меня отдали в школу. Не опять, а снова: у каждого был кто-то из класса, кого они тогда лучшим другом могли назвать, но не у меня. Я часто хвостиком бегал, был третьим лишним. Меня это не напрягало, потому что вне школы друзья уже имелись. Помню не многое, на самом-то деле... Как учился красиво выводить каждую буковку со слезами на глазах...       Очередной разорванный лист, ребёнок, которого уже откровенно колотит от длительных рыданий и наркоманский огрызок, что из-за ломки отыгрывается на когда-то самых любимых. Не сезон, запасы закончились. Развлекается как может.       — Да заебал ныть! — в который раз за вечер выкрикивает отец практически в самое ухо сына, вновь отвесив подзатыльник. — У тебя последняя, сука, попытка, — сквозь зубы, очень громко и чётко цедит мужчина. — Чтоб закончил до того, как я вернусь, — так же остро проговаривает, встаёт с стула и удаляется из комнаты. Судя по звукам из прихожей, надевает куртку и выходит в подъезд.       ...Как меня вечно просили помочь с решением задач на самостоятельных по матеше...       — Чонгук-а, помоги а, — настолько умоляющим голоском и с настолько жалобным выражением лица, насколько вообще из себя возможно выдавить, шепотом, чтоб не услышали, просит сосед по парте. — Какой тут ответ?       — Мы же это вчера проходили, — так же тихо отвечает Чонгук.       — Я не понимаю как оно там делается, — строя щенячий взгляд.       — Ладно, — говорит надежда на хорошую оценку. — Девять, — спустя буквально минуту.       ...Как впервые пел для мамы на утреннике и...       Середина четвёртого урока. Раздаётся аккуратный стук и, после короткого учительского разрешения войти, скрип дверных петель.       — Здравствуйте. Извините, что урок прерываю, могу ли я украсть Чонгука на несколько минут? — отец. Кому скажи, что этот вежливый и опрятно выглядящий человек на регулярной основе избивает своих жену и сына, а косяки предпочитает завтраку, ланчу, обеду, полднику и ужину – не поверят. — Это важно.       Учитель, переместив свой взгляд с родителя на ребёнка и обратно, отвечает:       — Хорошо. Только правда не долго, пожалуйста.       Чонгук волнуется. Что могло случиться за то время, что он был вне дома?       — Чонгук-а, сынок, — непривычно приторно начинает диалог отец. — Твоя мама хочет, чтоб я уехал на время.       В уголках глаз скапливается влага. Каким бы ужасным человеком ни был мужчина, сын его любит.       — Куда? — дрожащим голосом.       — В Токио. Я не на долго, мы скоро снова увидимся. — говорит отец, большим пальцем правой руки вытирая слезу с лица ребёнка.       ...то, как один уёбок наконец исчез из нашей жизни.       Из школы, как и почти в любой другой день, меня забирала мама, но этот раз отличался. Она улыбалась. Впервые за почти два года она искренне улыбалась...       Держа сына за руку, женщина кланяется, прощаясь с классным руководителем Чонгука, и выходит из кабинета.       — Ма? — аккуратно зовёт ребёнок.       Мать в ответ вопросительно мычит и продолжает следить за движениями чужих ножек, что так и норовят оступиться.       — А почему папа уехал? — интересуется малыш, преодолев препятствие в виде последней ступеньки "какой-то дебильной, кривой" лестницы.       — Потому что я не хочу, чтоб ты продолжал так часто плакать, — отвечает женщина, чьи губы теперь искривлены в грустной улыбке. — От этого глазки опухают, знаешь же! — дополняет, легонько ударяя указательным пальцем по кончику носа Чонгука.       — Значит, он больше не будет нас ругать? — брови ребёнка вскакивают вверх, а глаза увеличиваются чуть ли не в два раза.       — Не будет, — отрицательно махает головой.       — И спать можно с тобой?       — Можно, Чон-и, — говорит родитель и негромко смеётся.       Теперь можно всё.