неприязнь

скар не хотел возвращаться домой, совершенно не хотел, потому перебирал ногами так медленно, как только мог себя позволить. да, мысленно, может, хотел остаться спать где-то на лавочке в парке, но физически ноги сами несли по нужному адресу. он всё же отдаёт предпочтение холодной кровати.  лестница, казалось, тянется бесконечно до самого неба. в этом подъезде он знает каждую ступеньку, каждую надпись на обшарпанных стенах и почти каждого соседа. в голове бардак, а перед глазами необъяснимый туман и по телу ломка. вот он добрался до родного четвёртого этажа. последние часа два телефон разрывался от звонков и сообщений, на кои парень совершенно не хотел отвечать. под конец пути ноги стали ватными. под одежду ползёт неприятный холодок. домой не хочется. не хочется не потому, что в той одинокой однушке его никто не ждёт, а совсем наоборот: скар медленно забывает, что живёт не один.  побочки алкоголизма уже дают плоды. скар убирает холодные ключи в карман куртки. тяжело вздыхает. вдоль позвоночника прошла странная волна дрожи, а ладони вспотели сильнее. одна из них касается холодной ручки и опускает ту. дверь открылась. в коридоре горел свет, но скар не придал этому значения. он тихо закрывает дверь и медленно снимает куртку; вешает её на крючок и принимается за кеды.  из спальни послышались тихие шаги босых ног по холодному линолеуму. про себя подумалось, что сегодня не прокатит. точно нет. скар постарался не смотреть в сторону спальни.  — и снова ты не абонент, — раздался сиплый, уставший, но такой ласковый голос где-то сверху. — где сегодня шлялся? скарамучче режут слух бесцветные, до идеала заученные вопросы, что раздаются в этой квартире каждой поздней ночью субботы. а сегодня пятница. до субботы пара минут. скар в голове усмехнулся мыслям — на рекорд идут. он поднимает голову и смотрит на чудо в белой рубашке, что потирает заспанное лицо и прижимается к стене. удалось мельком разглядеть своё чудо: глаза красные и заплаканные, а пепельно-дымные волосы с ярко-красной прядью собраны в наскоро сделанный хвостик.  — в баре я был. тебе каждый раз записочку на холодильнике оставлять? кадзуха на чужую агрессию не среагировал. лишь подметил, что пришедший неприлично трезв сегодня.  — почему хотя бы раз не ответил? я же волнуюсь.  — ты заебал. вот почему, — совершенно спокойно ответил скарамучча и кинул кеды на полку для обуви. — сделай кофе.  кадзуха прекрасно знает, где был его парень и почему не отвечал, поэтому неутешительно вздыхает (ведь ничего нового не услышал) и идёт на кухню, не проронив ни слова, лишь потёр болящие глаза насквозь промокшим рукавом рубашки и губы поджал.  — ебальник опух, — посмел заметить блудный скар и плюхнуться на табурет. — чё случилось? — из-за тебя, между прочим, — тихо ответил кадзуха, но его недовольство заглушает кипение чайника.  — из-за меня? — возмутился скар, после едва не сплёвывая: — каким нахуй образом? — если со слухом проблемы, я повторюсь: людям свойственно волноваться о своих близких.  — ближе к сути.  — я волновался за тебя, — шмыгает красным острым носиком кадзуха и кое-как достаёт две чашки с верхней полки, уж больно высоко. а ещё он слишком много волнуется. — опух-то чё? кадзуха стиснул зубы. желания отвечать не имелось.  — догадайся, — пробурчал он, даже выплюнул.  скар не догадывается — знает наверняка. оттого и смешно, и паршиво.  — ну и тряпка.  — да-да, я без тебя это прекрасно знаю. спасибо, — без каких-либо эмоций произнёс кадзу. обыденно. внутри ничего от обиды не ёкнуло, потому что уже не так обидно. скарамучча на паясничество только цыкнул, а хотел съязвить сильнее, да понял, что не в лучшем положении находится. хотя… когда это останавливало? именно: никогда. только сегодня почему-то. как только чайник закипел, кадзуха сделал скару кофе и поставил чашку на стол. парень сделал глоток. эмоций на вечно хмуром лице не появилось, к самому напитку придираться не стал. кадзуха и сам подумал, что придраться к простому растворимому кофе будет не так уж просто. скар, конечно, доебётся до чего угодно, если сильно захочет… но сегодня соизволил промолчать. может устал (только непонятно от чего), а может кадзуха приготовил действительно «нормальный» напиток. он, облокотившись бёдрами на столешницу и скрестив руки на груди, прожигал в скарамучче своим пустым взглядом сквозную дыру. а тот смотрел в ответ привычным колким, леденящим душу взглядом. кадзуха мог бы спрятать свои красные глаза, мог уйти в спальню и наконец-то уснуть мертвецким сном, а не тревожным. да не хотел. внутри уже не так болят все органы от презрительного и холодного взгляда скара. кадзуха скучал, если быть совсем откровенным, и он хотел побыть с ним хотя бы так, хотя бы в гробовой тишине их маленькой кухни. — для кого вырядился? в шкафу сидит твой любовник? — конечно, — отвечает с явным сарказмом кадзуха. — нам было очень весело вдвоём.  — как зовут? — гордое одиночество. знакомы? — нет, и желанием не горю знакомиться.  кадзуха болящие глаза прикрыл и пожал плечами. и развернулся, чтобы сделать чай. скарамуччу правда зацепил внешний вид кадзухи, потому что одет он в его же рубашку. скар был рассержен? возмущён? нет, всё совершенно наоборот: в груди появилось тепло, но сердце болезненно закололо. кадзуха продолжает носить его одежду. это очень мило и совсем немного радует скара. ему позвонили. скар тут же презрительно фыркает и отклоняет вызов, когда видит на экране незнакомые цифры.  — ответь же, — говорит кадзуха, пока мешает в чае сахар. каждое движение он совершает крайне лениво. — бедные девочки из баров спать без тебя не могут. — завидуешь? — ухмыльнулся скар.   — сам окрестил меня своей личной потаскухой, а пользоваться перестал, хотя всё готовенькое и даю бесплатно. и снова звонок. скар сначала поморщился от сказанных кадзухой слов, только потом от очередного звонка. он жутко устал от них. но можно взять и элементарно отключить звук, не так ли? увы, для скара это слишком просто. ему жизненно необходимо выебнуться, как-то выбить кадзуху из колеи, вывести на другие эмоции. есть разная классика, и это классика кадзухи и скарамуччи. только кадзуха уже давно перестал реагировать на выходки скара. они больше не задевают. скар ответил. очередная пустышка, которой он забавы ради оставил свой номер. он очень мило с ней ворковал, да такие похабные вещи говорил, что кадзуху тянуло блевать. ухом скар с собеседницей, а глазами смотрит на спину кадзухи. осанка ровная, рубашка мятая и прикрывает всё, чего скар этой ночью видеть не заслужил. кадзуха чувствовал на себе этот пронизывающий, изучающий взгляд, но ничего не чувствовал внутри — там будто совсем пустота. скар закончил говорить, а кадзуха залпом осушил половину кружки. у него уже рябит в глазах от усталости, руки хватает тремор, а ноги подкашиваются. скара самого передёргивает от прошедшего разговора. он отложил телефон подальше и поставил на стол локоть, подпирая кулаком щёку. снова молчание, но оно уже как родное. — и что ты опять устроил? — обречённо, но без какого-либо интереса спросил кадзуха, так и стоя спиной к скарамучче. скажем, уточнил из вежливости. — ничего? — каждый раз по одному и тому же сценарию, скар. тебе самому не наскучило?  — ни в коем разе, дорогой! кадзуха вздохнул. его эти прозвища по типу «дорогой», «милый» и так далее уже ни разу не радуют, потому что скар самым наглым образом издевается, пытается задеть. у него просто не повернётся язык назвать кадзуху каким-то ласковым словом без цели поиздеваться. пальцы кадзу со злости и отчаяния сжимают столешницу. костяшки белеют. стоять стало ещё труднее. он тянется за кружкой и допивает чай, а затем давится — сзади, прямо за спиной, оказался скар. кадзуха чувствует тепло от его тела. руки скара так же упёрлись в столешницу, зажав тем самым кадзуху. его же руки затряслись сильнее. чувствует у самого уха обжигающее дыхание. кадзуха резко оборачивается, а перед лицом грустный ебальник скара. близко, слишком близко. он рефлекторно подался назад. — чего ты хочешь? — спросил кадзуха. опасности не ощущал — раздражение и подвох. — ты чудесен, когда зол, — на грани шёпота произнёс скарамучча, фиксируя взгляд исключительно на губах кадзухи.  — ты слепой или правда не видишь, что мне всё равно? — на меня? — на твоё блядское отношение ко мне.  — будь всё равно, ты бы сейчас не стоял здесь.  скарамучча накрыл одной своей ладонью дрожащую руку кадзухи. ему эти касания не противны, но они жутко холодные. он начинает шептать обидный для обычных людей бред, полную похабщину. а кадзуха что, супергерой какой-то? разумеется, нет. он всего лишь на голову больной человек, поскольку полностью отдаёт себе отчёт в том, почему связался с человеком напротив и почему до сих пор стоит здесь. скар приближается к лицу кадзухи, а второй наглую морду отодвинул от себя ладонью, отвернувшись. — ты мне противен, — летит от кадзухи.  скар по его пальцам прошёлся языком: медленно, даже ласково, фетишистам это показалось бы до одури сексуальным. но не кадзухе. его тошнит от этой гниющей и гнетущей атмосферы. он отталкивает скара от себя, а после выписывает звонкую оплеуху. скар шипит, характерно отлетая в сторону (если можно так сказать). прижимает непривычно холодную ладонь к пылающей и болящей щеке. молчит и даже не смотрит на кадзуху. — у тебя впрямь один и тот же сценарий для каждого скандала, — выдал кадзу, пытаясь как-то унять дрожь в коленях и выпрямиться. — я извиниться хотел, — всё ещё отходя от удара молвит скар. в его голосе не слышно сарказма, и это вгоняет кадзуху в полнейшее отчаяние. — между решением проблем и потрахаться нельзя ставить знак равно.  — а как с тобой по-другому? да и было ли когда-то по-другому? — всплеснул руками скар.  — можно просто не кричать на меня и засунуть свою гордость куда поглубже.  кадзуха сказал это, глядя скару в его глубокие сапфировые глаза. скар же в его рубиновых увидел влагу и лопнувшие капилляры. но кадзуха молчал. скар уже собирался возмутиться, но кадзу заговорил быстрее. — каждый раз пытаешься исправиться через постель, а именно из-за этих глупых попыток мы ссоримся сильнее. скар начинал злиться. почему? да потому.  — сегодня я просто потерял тебя и стал беспокоиться, но по итогу заебал.  — да знаешь, блять, что?! скар в очередной раз поливает грязью, жалуется и делает всё то, что в здоровых отношениях люди не делают. кадзуха пытается спокойно отвечать ему, но снова срывается на крик. сил кричать всё меньше и меньше, горло уже не вывозит. кадзуху он топчет всё глубже и глубже. зачем? что он до этого пытался доказать? почему так унижает кадзуху? слишком он заботлив, слишком нежен и ванилен. скар всегда мечтал о таком обращении к своей персоне, но по итогу стал ненавидеть кадзуху и его доброту. скар не заслужил его ласки. а кадзуха просто устал ежедневно ссориться, устал сам кричать. ему начинают казаться влажными мечты о лёгком поцелуе в лоб и ласковом «люблю тебя». скарамучча свою гордость никуда не сунет. ему проще унизить и мысленно плюнуть в рожу. кадзуха кинул в стену стакан, который разлетелся на осколки по кухне. может, он и целился скару в голову, но сидеть за причинение тяжкого вреда здоровью или (не дай бог) его убийство особого желания не имелось. но кричать они не перестали. кадзуха этого человека не боялся. не боялся, когда скар снова вжимал его в столешницу до тупой боли в пояснице и унижал, бросив при этом хищный взгляд на магнит с ножами; не боялся кричать в ответ и точно так же зарывать глубже в грязь. не боялся он скара. у скара в глазах, на лице читалось, что он хотел впечатать кадзуху лицом в стену и размазать по ней. но он не смел поднять на него руку. никогда.  а кадзуха смел.  у кадзухи болели уши и голова. скар активно жестикулировал и стучал по всем поверхностям. кадзуха то, кадзуха сё… им двоим нужно изолироваться друг от друга и полечить нервишки. но нервы кадзухи сегодня решили сдаться. — хватит! — во всё горло завопил кадзуха. его накрыло. он просто заревел. вернее, тихо заплакал, потому что голос просто пропал. ему надоело. это их самая-самая крупная ссора, которую ослабшая нервная система кадзухи просто не вынесла. кадзуха голоса скара не слышал. но не потому, что в ушах был звон. он просто замолчал. а потом кадзуха на осколки того стакана наступил и будто бы весь мир за секунду отключился…

***

кадзуха прижимался головой к относительно холодной стене. горло дерёт, а в самой голове вертолёты. глаза прикрыты и болят, щиплет их. кадзуха с большим трудом сумел посмотреть вниз, на скара. он сидел на полу и вытаскивал пинцетом из стопы кадзухи кусочки стекла, которые могли попасть в ранки от больших осколков. у кадзухи порезы были большими. он тихо скулил от боли, ёрзал на табурете и жмурился, когда скар ковырялся пинцетом в его ранах и обрабатывал их. кадзуха так сильно закусывает губу, что прокусывает её и чувствует на языке свою кровь. скар уже всё вытащил и повторно обрабатывал порезы. и вдруг замечает ожог. скар посмотрел на кадзуху, но тому было не до него. скар осторожно размазал по розово-фиолетовому пятну мазь; кадзуха дрыгался от болезненных ощущений. скар стал бинтовать ногу. — что ж ты под ноги не смотришь? — себе под нос пробубнил скар. кадзуха услышал его, но промолчал. скарамучча быстро закончил, но вставать на ноги не думал. — я уйду из этой квартиры. навсегда и бесповоротно, — с закрытыми глазами вымолвил кадзуха, вздыхая. — а сможешь? — насмехается скар, но понимает, что шутки в эту ночь кончились. — если нет, то за дверью окажешься ты.  смешок. такой горький. затем тишина. скар осмелился положить на ноги кадзухи свои холодные руки. второй вздрогнул, открыв глаза. — кадзуха.  — что? — я тебя люблю.  у кадзухи ничего не ёкает внутри от его слов. эта фраза уже давно ничего не вызывает. кадзуха… да он тоже любит, но выносить эту совместную жизнь не осталось сил. он не терпила, но к человеку в своих ногах привязался — как правило, то, к чему привязан, перестаёт доставлять. может, не у всех так работает, но кадзуха гадко попался в эти сети чувств. своих собственных чувств. — и? — послышалось от кадзухи.  скар усмехается всё также горько и обречённо. другого и не ожидал. руки скользят чуть выше по бёдрам, но в рамках дозволенного: под рубашку скар залезть не смеет. каэдэхара тактилен: нравятся любые касания к себе. и эти не стали исключением. он хочет ненавидеть скара, но не может. сейчас он так спокоен и ласков… и это страшно, но в то же время манит. — и? — переспросил скар.  — что ты хотел услышать от меня? скар не ответил. ничего он не хотел слышать. он давно грешен перед этим лучом солнца в своей серой жизни. скар почти уверен, что кадзуха к нему привязан, потому и не в силах уйти. но скар не станет его держать, даже если сильно захочет. он не в праве решать за этого человека. — я тебе не верю, скар. каждый день ты пьёшь, каждый день топчешь меня в грязь. мне надоело. и тебе должно надоесть. ему и надоело. так почему же срывается на кадзухе? потому что идиот. и сейчас ему, как обычно, нечего сказать. кадзуха говорит слишком очевидные вещи. может, пора отпустить? возможно, только скар не представляет, как будет без него. без его голоса, касаний, взглядов. это всё просто исчезнет навсегда. скарамучча просто сойдёт с ума или сопьётся. ему это не нужно, потому он стремится сохранить свою маленькую семью. только выходит всё с точностью наоборот. — я исправлюсь, — прошептал скар.  — не ври хотя бы себе, — вздохнул кадзуха. он выучил этого человека наизусть.  — я клянусь, кадзуха, — настойчиво продолжал скар.  — чем? — всем. я бы всё тебе отдал.  — но у тебя нет ничего. скарамучча сильнее вцепился пальцами в чужое бедро и уронил голову на чужие колени. молчит. кадзуха чувствует на коже влагу. он хочет простить скарамуччу, но сил уже не осталось. не хочет он больше терпеть унижения и пьянство. не на помойке он себя нашёл. когда вообще всё по наклонной пошло? никто из них и не вспомнит. просто в один момент скар стал сильнее обычного пить, заваливаясь домой среди ночи пьяным в сопли, а потом и началось капанье на мозг. и приставал не раз, и хорошим сексом пытался положение хоть немного поправить. вышло ли хоть раз? конечно же нет. кадзуха каждый раз отдавался ему, даже не озвучивая ни своего согласия, ни несогласия. молча. в такие моменты хотелось забыться. в такие моменты он трогал напряжённую спину, дышал в вытянутую шею, шептал его имя на самое ухо. кадзухе будто мало всех выебонов скара, потому он спит с ним в качестве акта селфхарма. а после в тишине прожигает взглядом потолок, пока скарамучча пытается осторожно коснуться его лица. кадзуха боится поддаться порывам слабости с нежностью, а утром выслушивать за очередной хуёво приготовленный кофе. поэтому не позволяет себя касаться после «терапии». оба назвали примирительный секс именно так. что забавно, скар никогда не принуждал кадзуху, но в то же время не отказывался, когда давали. у них вышел замкнутый круг: кадзуха отдавался, лишь бы скар хоть на пару часов побыл пушистым, а скар брал, чтобы кадзуху расплавить. но выходили из этой терапии лишь акты душевного селфхарма. в последний раз кадзуха позволил себя обнять. скар не шевелился, не говорил, даже дыхание задерживал, чтобы не спугнуть кадзуху, который осознавал, что через несколько часов будет очередной скандал, но предпочитал до нужного момента отключать мозги. и каждый раз они распарывали раны на своих душах, любя, заботясь, стараясь залечить, а потом вновь зашивали ржавыми иглами и старыми нитями, чтоб не так сильно кровоточили и дай бог затянулись со временем. время идёт, а меняется ровным счётом ни-че-го. лишь усугубляется. кадзуха начинает считать себя падшим человеком. только денег не получает, только очередной шрам на сердце, который до конца жизни будут ковырять острием ножа. но это не кадзуха такой бедный и несчастный. по отношению к скарамучче он поступает аналогично. он тоже режет его из раза в раз, тоже зашивает по новой, тоже использует. они травмируют друг друга ежедневно, ежеминутно. они созависимы. они больны друг другом. и из этого цикла они уже не выберутся. а если выберутся, то исключительно в случае смерти кого-то из них. либо один наложит на себя руки, либо очередной конфликт дойдёт до убийства особой тяжести. — ты не хочешь меня слушать и понимать, — заговорил кадзуха тихо. — ты не умеешь признавать свои ошибки. тебе легче заткнуть и унизить, обвиняя в своих проблемах меня. а кадзуха тоже не хочет слушать и понимать скара: почему он так яро оправдывает своё пьянство, блядки. не хочет осознавать, что тоже виноват в недомолвках, что терпит до последнего, не донося свои мысли. кадзуха такой же. — я научусь, — прошептал скар. — я научусь слушать. и понимать. — с этого нужно было начинать отношения, — ядовито выплюнул кадзуха, стискивая болящую челюсть. — какой сейчас смысл? ты не исправишься. только если тебя кто-то другой перевоспитает. а кадзуха? — а ты? — поднял голову скар. в его глазах скопились кристально-чистые слёзы. — а я? — вскинул одну бровь кадзуха и горько усмехнулся. после приблизился к лицу парня в своих ногах и сквозь зубы процедил: — а я заебался. скар требовал ответ на другой вопрос: а исправится ли его парень? скар — не тиран, а кадзуха — не ангел. виноваты всегда обе стороны конфликта, виноваты всегда оба в отношениях. скар ещё какое-то время смотрел на разгневанного кадзуху, а после вернул голову на его колени. слёзы лились против воли, а скарамучча позволял им литься, оставаясь каплями на худых бёдрах кадзухи. скар сжал эти бёдра сильнее. — не уходи. прошу. я не вывезу.  — хватит унижаться, — кадзуха брезгливо толкнул скара, но в глубине израненной души желал, чтобы касался дольше и больше.  кадзуха зачем-то вспомнил очередную близость.  «скар подсел на постель рядом. спрашивает ненавязчиво, будто задал самый бытовой вопрос: — переспим? кадзуха медленно повернул голову. смотрит в безмятежное лицо скарамуччи усталым и потерянным взглядом. на повороте головы в прежнее положение с губ слетает короткое: — нет.  скар укола обиды не ощутил.  — извини, — только и сказал он, закусывая губу.  наступила уютная тишина. душевные разговоры давно не наполняли эту спальню и теперь считались непосильной роскошью. проще было молчать, нежели распинаться на терзающие искалеченные души темы. этих тем уже не счесть. волнует многое, но лучше с тупой болью в груди промолчать. но кадзуха посмел нарушить тишину. — ладно, давай.  скар поднял на него опущенную голову и захлопал ресницами, а кадзуха уже толкает его на холодную постель. садится сверху. раздевает. кадзуха поддался нахлынувшему с головой желанию и позволил себе сделать то, о чём после сильно пожалеет: поцелуй. жаркий, долгожданный, но притом невероятно нежный и трепетный, словно самый первый. скарамучча целиком и без остатка разделил его желание. толчок. приятная боль. в стоне теряются мысли, в стоне развеваются сомнения, в стоне обостряются чувства. скар отдал бы всё, чтобы услышать его искренние стоны ещё раз. тихие, бархатные, ласкающие слух до возбуждения. скар отдал бы всё, чтобы трогать его тело не только в процессе. кадзуха сжимает одеяло. скар опускает его бёдра. кадзуха целует. скар вылизывает его губы, кусает. скар отдал бы всё, чтобы ещё раз увидеть, как кадзуха закатывает глаза в крышесносном удовольствии. — я люблю тебя, — сбивчиво шепчет кадзуха, кладя ладони на горячие щёки скара.  скар не успевает ответить — последовал очередной глубокий поцелуй, наполненный аналогичными глубокими и самыми сокровенными чувствами. но он хочет ответить, потому нагло прерывает. — а я тебя, — ответил скар, толкаясь. кадзуха охнул, вовлекая в поцелуй вновь. скар добавил в его губы шёпотом: — люблю. кадзуха слизал, сцеловал, запечатал это слово на покусанных и распухших губах. пускай любят лишь сейчас, лишь в очередной час слабости; пускай целуются лишь сейчас; пускай трогают друг друга лишь сейчас. пускай находят друг в друге покой только сейчас. оба, вероятно, попытаются стереть из своей памяти эту ночь, как и все предыдущие ночи, но они непременно повторятся, как и повторится цикл. кадзуха окунётся в это сладкое блядство с головой, как и скарамучча. кадзуха будет вдыхать запах горячей и нежной кожи, кадзуха будет целоваться до боли. скар будет изучать руками изученные вдоль и поперёк изгибы, скар будет держать шёлковые волосы. после кадзуха будет желать собственными руками задушить скара — тот будет желать схватиться за светлые волосы и вмазать лицо кадзухи в стену.  но не сейчас.  кадзуха неловко заворачивается в совсем не греющее одеяло. будто стесняется, стыдится; будто впервые, будто ни разу не отдавался. скарамучча застывает в проходе спальни. — закажем пиццу? — ненавязчиво спрашивает он, почёсывая затылок.   кадзуха смотрит на него. вдоль позвоночника пробежался холодок. глубже кутается в одеяло, а скар пытается высмотреть хоть кусочек обнажённого тела, хотя бы плеча. кадзуха отвернулся. губы тронула кривая улыбка. он пожал дрожащими плечами. скар тоже себе позволил слабую улыбку». — после пиццы ты отъебал меня ещё раз, а потом едва не придушил из ревности к курьеру. — что? — ничего, — фыркнул кадзуха. действительно странно, что он озвучил это, потому как саму ситуацию прокрутил в голове. но скарамучча точно помнит тот день. — я закодируюсь. клянусь.  — в глаза сказать слабо? скарамучча посмотрел на кадзуху. его безразличные и острые черты пленят. скар взялся за обе ладони парня и поднёс к губам. взгляда не отвёл — смотрит прямо в горящие рубиновые глаза. горящие, пылающие ненавистью. — я брошу пить, — вкрадчиво проговорил скар. дрожащие губы целуют костяшки чужих пальцев. — я перестану кричать. я исправлюсь. я стану сильнее. кадзуха вздохнул, откинув голову на стену. закрывает глаза. пальцы неосознанно тянутся к чужим волосам. кадзуха захотел сжать их в кулаке, но вместо этого зарылся в них. мягкие. давно они такими стали? всегда были сухими и ломкими. по телу скара прошла дрожь от прикосновения. — я дам тебе последний шанс. воспользоваться или нет — решать тебе. кадзуха искренне хотел верить, что скарамучча воспользуется этим шансом. но в сказанное самому с огромным трудом верилось. сколько раз он говорил подобное? сколько раз прощал? уже не вспомнит. скар сильнее прижался губами к чужим рукам, бережно целуя. слёзы новой волной хлынули из глаз. кадзуха хотел верить, что эти слёзы искренни. и верил, потому что гладил скара по голове. скар что-то судорожно шептал. кадзуха не разбирал. может, в этот раз всё нормализуется, а может нет. может, вернутся в стадию нежности и трепета, а может добьют друг друга. может, скар научится признавать ошибки, а может утонет в алкоголе. может, кадзуха научится доносить свои мысли, а может навсегда покинет злополучную квартиру. может, они останутся в любви и гармонии, а может сгорят и остывшим пепелом упадут с балкона.