Непобеждённый

Его мир – стальные прутья решёток, запах отсыревшего бетона и крови, мешающейся с песком бойцовской площадки. Его жизнь – день за днём – довольные вопли толпы зевак, получающих порцию своего извращённого наслаждения от кровавой бойни. Его спутник – миг за мигом – плотное кольцо свёрнутого хозяйского хлыста – единственной, наверное, вещи, которой Блэк – нечистокровный доберман, прозванный «демоном бойцовского мира» - по-настоящему до смерти боится. Он не помнит ни матери, ни тем более отца. Не может вспомнить братьев и сестер. Далекие образы – тёплые, светлые, радостные, живые – с каждым месяцем расплываются, отдаляются, тускнеют до неузнаваемости. Действительно ли он был когда-то щенком? Ощущал ли когда-либо ласковое тепло материнского молока и мамин шершавый язык, скользящий по шерстке? Черт, гладили ли его вообще когда-нибудь – не чтобы успокоить или наградить за хорошую работу, а просто, как гладят собаку? Возможно, всё это было когда-то… Но как Блэк ни напрягает память – не может даже представить, каково это… Быть может, потому, что у него не так много времени на эти мечты. Зато он давно и крепко запомнил, как «гладит» слабо защищенное короткой шерстью тело упругий и гибкий хлыст хозяина. Жгучая боль словно въелась в шкуру, стала с ней одним целым, как присохшая к ране ткань. Прекрасно усвоил Блэк и то, как впиваются в шею шипы строгого ошейника при рывке – таком, что хочется завопить от боли, но надо терпеть. И, конечно, доберман уже отлично знает, что за хозяйским мотоциклом нужно бежать во весь дух, невзирая на сбиваемые в кровь лапы, поганую вонь бензина и сердце, готовое разорваться от чудовищных нагрузок. Блэк уже не помнит, испытывал ли он когда-либо сострадание к тем псам, с которыми ему приходилось биться людям на потеху. Все соперники давно слились для него в единую массу – враждебную, мешающую, а потому омерзительную и недостойную большего внимания. Все, кроме одного. Кроме Дольге. Хоть Дольге и проиграл тогда, что-то не так было в той их схватке. Или в самом этом псе. Но что – доберман никак не может понять, и оттого его буквально вымораживает. Может быть, то, что Блэк в том бою был в шаге от поражения? «Принеси воды, Дольге!», «Слишком далеко поставил, Дольге!», «Вода мутная, Дольге, принеси снова, да чтоб без твоей грязной шерсти!» - Блэку иногда почти хочется, чтобы старик взбунтовался, отказался выполнять все эти, несомненно, абсурдные приказы, накинулся на него, вцепился побольнее. Потому что тогда-то уж несомненно завязался бы бой, от которого Дольге не мог бы уйти. Бой, который поставил бы всё на свои места. Но старик всё терпел и проглатывал, а Блэку хотелось взвыть от бессилия, непонимания, неопределённости. Каждый день добермана – проверка, контроль, испытание. Каждый раз нужно показывать хозяину, чего ты стоишь. Снова и снова из шкуры вон лезть ради очередного мрачно-безликого «хорошо, Блэк!». Потому что если этого не заслужить… хлыст у хозяина всегда под рукой. И Блэк идёт в огонь и воду ради своего человека, ради его репутации и карьеры. Доберман уже свыкся с мыслью, что это для хозяина гораздо важнее, чем собственный пёс. Блэк почти научился превосходить свой предел. Почти сумел оправдать хозяйские «вложения». Почти влез в те до жути узкие и жёсткие рамки, которые хозяин ему установил. Почти. А потом появился он. Молодой белый деревенский пес породы Чиндо. Пёс, который, сам того не ведая, порушил всё то, что Блэк усиленно пытался создать всю свою жизнь. Бэкгу. Едва ли щенок хотел такого. Вот только доберману от этого не легче. Всё началось с того, как Бэкгу одолел кабана, когда Блэк этого не смог. Потом этот белый привлёк к себе внимание человека-который-важен-для-карьеры-хозяина. Даже когда Блэк попытался сделать немыслимое – самому утешить этого важного человека, почувствовав его замешательство и тревогу – важный человек попросту отогнал чёрного пса без намёка на внимание. И тогда-то доберман вновь увидел то, что так невообразимо боялся увидеть всё это время. Суровый холод в хозяйских глазах. И черный пёс поклялся себе никогда больше не давать такой слабины. С тех пор этот Бэкгу появлялся всюду – даже, в конце концов, на бойцовской площадке. До тошнотворного добрый, до омерзения наивный. А Блэк чувствовал, как с появлением этого деревенского новичка стал сам стремительно сползать с вершины хозяйского уважения и внимания, на которую всю свою жизнь карабкался с таким трудом. Всё сильней затягивался ошейник, всё быстрее мчался мотоцикл. И – самое страшное - всё чаще на свет стал являться хлыст, от одного вида которого у Блэка душа уходила в пятки… А Бэкгу продолжал жить как ни в чем ни бывало. Какой же он упертый, непробиваемый, упрямый, как легко, в отличие от Блэка, завоевывает людские доверие и любовь… Зависть гложет душу добермана, щиплет и распаляет. Но новичку этого словно бы мало, и он пытается учить черного пса жизни: «Блэк, бросать песком в глаза противнику трусливо!». И Блэк от этих слов чувствует себя так, словно ему разворотили рану, не успевшую толком зажить. Потому что за своей бравадой он прекрасно понимает, что Бэкгу прав. Вот только не знает он, салага, отчего доберман так рвётся к победе любой ценой. Не знает, чем может обернуться для Блэка поражение в «честном» сражении. Но однажды все уловки не спасают. И доберман оказывается вжат в песок, унижен, уложен на лопатки. Он чувствует, как секунда за секундой сердце и душу опутывают липкие щупальца страха. Только вот… Это страх не перед противником. Хозяин входит в ринг и называет Блэка дураком. Внутри добермана всё сжимается. Едва заметная дрожь, тихое скуление. Конечно же, хлыст. Он опутывает шею, дыхание перехватывает. Но… что-то ломается у Блэка в душе. Что-то наталкивает его на мысль, что страшнее, чем сейчас, быть уже не может. Что может быть ужаснее, чем быть выставленным на посмешище у всех на виду? Даже у Дольге, и, самое поганое – у Бэкгу, этой самодовольной деревенской дворняги. А зрители уже смеются над потерпевшим долгожданное поражение, радостно орут, гогочут, готовые захлебнуться в своей жажде крови, разражаются одобрительными возгласами в адрес человека с хлыстом. Секунда – сжатие челюстей, перекус ненавистного орудия пытки, ещё миг – и он, Блэк, свирепо скалясь и рыча, стоит на груди того, кого несколько мгновений назад считал своим хозяином, своим благодетелем, своим единственным человеком. Тем, кто теперь дрожит от страха, пытается отползти, отмахнуться и испуганно что-то лепечет. Впервые за долгие годы они поменялись ролями. Что, страшно тебе? А мне было страшно всю жизнь… Вот только Бэкгу неймётся и тут: «Нельзя нападать на бессильных людей!». Сопляк! Конечно, он не поймёт. Он, всеобщий любимчик, просто не сможет понять пса, которого били, запугивали, лишали еды, подвергали таким тяжким тренировкам, что грань между приказом хозяина и пыткой стиралась. Пускай живет в своей стране разноцветных грёз. Но белый новичок не думал останавливаться. Он словно дразнил Блэка, провоцируя, отвлекая и уводя в горы. Но почему?! Почему никто из них не хочет понять?! Зачем Бэкгу вмешивается и мешает ему? Для чего этот вредный мальчишка – Те Ун – снова швыряет доберману в голову камнем (это больно, о, это очень больно и страшно, от этого хочется вопить и на глаза наворачиваются слёзы, Блэк многое готов отдать за возможность точно так же стукнуть этого мелкого мерзавца, чтобы он хоть раз в жизни сам испытал эту адскую боль)? Куда, наконец, лезет Дольге, эта старая развалина, готовый утащить Блэка в пропасть и погибнуть сам, и только чудом не осуществивший этот безумный замысел? Неужели, наконец, Бэкгу не осознаёт, что рано или поздно с ним самим случится то же самое, и когда он кому-нибудь проиграет… Ах да, он же не хочет драться… Ну-ну. От всего этого Блэк попросту устал. Они встали у него на пути, на его заветном пути к новообретённой цели. Как же мало он хотел! Свободы и покоя – больше ничего! И он получит своё, и уберет с дороги тех, кто ему мешает. Он сумел бежать оттуда, будучи едва не подстрелен тем, кому по ошибке позволил мнить себя своим хозяином. Рухнул в реку с огромной высоты, долго плыл, а затем так же долго бежал, не разбирая дороги. Спал, где придётся, ел, что удастся украсть или отнять. Вот только отбросами не питался никогда, как бы ни хотелось утолить голод. Блэк ощущает, будто тяжеленная цепь, связывающая его с прошлым и раз за разом стремительно затягивающая в водоворот страха, боли, крови и каждодневной жестокости, наконец порвалась, треснула, освободив своего пленника. Он вырвался, сбросил этот чудовищный груз. И он не сожалеет. Всё, что он сделал, он сделал бы снова. Вот только… Что дальше? Этот вопрос, в первые дни после бунта и побега находящийся на самом краю сознания, всё чаще напоминает Блэку о себе. Он бежал, оставив кошмар бойцовской площадки позади, но что ждёт его сейчас? Жизнь бродячей собаки? Он неплохо научился воровать еду и даже подчинять себе местных дворняг. Вот только с такой тонкой и короткой шерстью зимние холода станут настоящей пыткой для него. Они будут пробирать до костей, заставят дрожать и жаться к любому укрытию, из которого будет выгонять лютый голод. И тогда-то дворовые смекнут, что к чему, поймут, где его слабое место. Трое-четверо псов для него не помеха. Но если об ослабевшем от голода и холода породистом узнают собаки со всей округи, на которых он до того наводил страх… О, они не упустят шанса выместить на нём свою злобу. И Блэк боится даже представить, что они тогда сделают с ним. Вернуться к «хозяину»? Вы смеётесь? Путь обратно ему заказан, его едва не застрелили. Людской помощи ему ждать не приходится, он ведь не беленький пушистенький Чиндо. Он доберман, большой, черный и страшный, к тому же нечистокровный и без родословной… Какое кому дело до того, что он точно так же хочет есть и пить, что ему может быть очень холодно, когда с гор дует безжалостный ветер, что ему, как и другим, больно и обидно, когда в него швыряются камнями и выплёскивают кипяток? Какая кому разница, что ему, наконец, просто может быть одиноко и тоскливо? Нет, Блэк не питает иллюзий насчёт людей. Он слишком хорошо знает, чем может обернуться доверие к ним. Но есть и ещё одна вещь, которая его тревожит. Тогда, в горах, в день своего побега, он дал одолеть себя. Дал Бэкгу повод считать себя победителем. И сколько бы доберман не твердил себе, что это уже не важно, что некому более бить его хлыстом за поражение, эта мысль всегда всплывает, зудит, словно щекочет Блэка изнутри, дразня и не давая покоя: «А ты проиграл, ты удрал, ты струсил, пустился наутёк, как последняя дворняга. Правильно хозяин тебя бил, ведь ты испугался, да кого? Новичка из деревни, даже с ним справиться ты не сумел! Выходит, этот щенок и впрямь тебя превосходит! Слабак!». С первого дня после побега Блэк видит один и тот же сон. Раз за разом – всё та же погоня в горах, всё так же он и белый Чиндо бегут по камням, скалам, узким тропам, петляют над пропастями и ущельями, ожидающими добычи, раскрыв свои голодные тёмные пасти. Вот только в этот раз Блэк – не преследователь. Он бежит без оглядки, ведомый иррациональным ужасом, внутренний голос шепчет ему «он не по силам тебе, тебе не одолеть его, твои когти и клыки здесь бессильны, беги, спасайся». И доберман бежит, его лапы сбиты, пасть отчаянно хватает воздух, сердце на грани разрыва… Как знакомо. Вот только Блэк очень хотел бы бежать вместо этого за мотоциклом хозяина. Скалы всё выше, тропки всё уже, обрывы всё круче. Вечный финал – отвесная и высокая скала со всех сторон стеной преграждает путь – не взобраться. Доберман изо всех сил вжимается в неё спиной, словно желая продавить. Он знает, что будет сейчас. Огромный, почти до небес, белый пёс мчится на него и Блэк с отчаянным, полным бессильного страха воем просыпается. Но однажды и в реальности Бэкгу его настигает. Как всегда – сам не желая того. Белый прилег отдохнуть в курятнике, как ни в чём ни бывало. Неужто и впрямь удрал? Ну да… уж ему-то помогут всегда, накормят, согреют, подлечат… Когда Бэкгу снова удаётся ускользнуть от его клыков, Блэку почему-то становится очень тоскливо и грустно. И доберман на короткое время почти забывает о том, как ненавидит этого «новичка», ставшего невольно ему палачом. Ненависть вдруг уступает место тоске, ощущению обречённости и собственного убивающего бессилия. Бэкгу везёт… Бэкгу всегда везёт. Эх, если бы можно было попросить его поделиться. Хоть немного поделиться теплом, добротой и любовью, которые этот наивный щенок с такой лёгкостью находит всюду, везде и всегда… Ведь у Бэкгу всего этого много, может быть, он даже не заметит. О, как хотелось бы Блэку хотя бы раз в жизни почувствовать, как руки человека не бьют, а гладят и ласкают! Как хотелось бы заснуть в тепле, когда тело не ноет от боли и ран, нанесённых другими бойцовыми псами! Как хотелось бы, чтобы дети хоть раз, весело смеясь и резвясь рядом, приласкали его, а не шарахались за версту, испуганно поглядывая! И не швыряли бы камнями, нет, нет, пожалуйста, только не ими… Если бы только можно было взять у Бэкгу людской любви взаймы – хоть каплю. Тогда Блэк навсегда забыл бы свою гордость и умолял бы этого щенка, умолял так, как никто и никогда никого не умолял в этом мире. Но взять любовь и доброту взаймы нельзя. Каждый связан лишь собственной судьбой, которую может творить только сам. И доберман понимает это, и оттого ему хочется рычать, выть, крушить всё, что под лапу подвернётся. На смену тоске приходит бессильная ярость. Он не может попросить Бэкгу поделиться. Но Блэк может ещё сделать то, что у него получается лучше всего. Может вступить с ним в бой и выйти победителем. Заставить щенка понять, что далеко не всё в этом мире так радужно и прекрасно, как тот представляет себе. Ну и что, что Бэкгу не желает драться? Ему придётся драться, если он хочет дальше жить! И Блэку почти удаётся. Там, на железнодорожном мосту, этому мальцу некуда отступать. Доберман понимает, всем нутром чувствует – вот сейчас всё решится. Он сделает то, ради чего жил последние недели. Задаст трёпку этому самодовольному юнцу и… И что потом? Блэк говорит себе, что это не важно. Он предвкушает сладость реванша. Но судьба-злодейка вновь смеётся над чёрным псом (как он сам смеялся над Бэкгу, отказавшимся драться тогда, в бойцовском ринге, израненным и избитым), за секунду переворачивая всё вверх тормашками, заставляя лапу добермана застрять в узкой щели между шпал как раз в тот миг, когда из тоннеля с оглушительной скоростью несется огромный, тяжёлый состав. И Блэка тотчас словно бьет разряд молнии. Почему?! Неужели его израненная, латаная-перелатаная, испещрённая шрамами боёв и чередой несчастий жизнь завершится вот так?! Неужто едва обретённая свобода, которую он давно принял, как должное, ускользнёт и исчезнет проблеском света в конце прощального тоннеля, едва дав ощутить себя? Ах, на что же он потратил её блаженные дни? Искать мести – какая великая чушь! Какой же он величайший глупец! Если бы только он мог провести на Земле ещё хоть немного… О, только бы вырвать лапу! Только бы жить! Жить во что бы то ни стало! Хоть месяц, хоть недельку, боже, он будет рад даже одному деньку, даже часу… В последнюю секунду он чувствует резкий толчок и удар. Но не поезда, который смёл бы его мгновенье спустя. Бэкгу, словно белый снежный вихрь, хватает Блэка за шкирку, как провинившегося щенка, и освобождает, с неизвестно откуда взявшейся силой сталкивая с пути состава. И вот он спасён. Этот наивный Чиндо отсрочил его конец. И лишь отдышавшись и поднявшись на лапы вновь, доберман, наконец, понимает простую и беспощадную истину. Бэкгу увидел его испуганным, дрожащим за свою жизнь, слабым. Бэкгу. Снова. Обставил. Его. От досады Блэку в который раз хочется выть. Злоба, отступившая на пару мгновений, вновь резким приливом накатывает на черного пса. - Мне не нужна твоя помощь, нахал! - Блэк, хватит уже! Эта драка бессмысленна! - Не прощу! Они вновь сцепляются. В глубине души Блэк прекрасно знает, что это неправильно, нечестно, неблагородно. Что, может быть, вот сейчас стоит остановиться и прекратить схватку, в которой, пожалуй, и впрямь нет никакого смысла. Только доберман ничего не может с собой поделать. Он должен поставить точку. Победитель может быть только один. Бэкгу с силой отбрасывает Блэка от себя, и тот повисает, цепляясь за край моста передними лапами. Неужели всё? Неужели ему всё же суждено проиграть этот бой? Как же это… Несправедливо? А был ли он сам справедлив с этим деревенским мальцом? Разве справедливо унижал его отца - старика Дольге? В конце концов, в чём Бэкгу перед ним виноват? В том, что приглянулся человеку, который получал выгоду от страданий собак на боях? Нет, всё-таки Бэкгу везёт не всегда. Быть может, он, Блэк, и впрямь заслужил свой жестокий удел. Может быть, так и надо. Но белый Чиндо вновь изумляет его. - Блэк, ты в опасности! Не двигайся! – Бэкгу кидается в его сторону, даже сейчас, после стольких страданий и боли, готовый спасти своего врага, не рассчитывая на благодарность. Но доберман не желает повторять своих ошибок. Он не покажет своей слабости на этот раз. - Думаешь, можешь победить меня? Бэкгу замирает совсем рядом с ним, не отказываясь от своего благородного и великодушного замысла. - Давай не будем, Блэк. Выкинь всю свою ненависть из своей души! - Замолчи! Что ты знаешь обо мне?! А что он сам знает о себе? И что он сам знает про этого белого пса? Бэкгу прав, хорошо бы всё это прекратить. Может быть, это надо было сделать ещё давно. Вот только Блэк просто не знает, как можно сделать по другому… Разве же может этот Чиндо его простить? А Блэка всю жизнь только и учили ненавидеть. Вся его жизнь, мелькающая сейчас перед глазами – рычание противников, рывки «строгача», звон цепей, запах крови. И ненависти. А ещё – холодное, мрачное лицо и такой же мрачный и ледяной взгляд сокрытых за темными очками глаз бывшего хозяина. Блэк не знает, как надо быть добрым. Дружбе и любви не дрессируют на бойцовских площадках. Нет, Бэкгу всё же ни в чем не виноват. Не виноват, что люди, которые его окружали, всегда любили его. Не виноват, что оказался не в том месте и не в то время. В конце концов, Бэкгу стал такой же жертвой, как сам Блэк. Жаль, что доберман слишком поздно это осознал… - Чёрт! Неужели всё так закончится?! Я всегда завидовал тебе, Бэкгу. Ты всегда был любим всеми. Я завидовал тому теплу, которое я сам никогда не испытывал… Этот чудный, этот замечательный белый пёс, с которым жизнь обошлась так несправедливо, кажется, не ожидал услышать от своего давнего недруга такую исповедь. И всё ещё, похоже, готов спасти его. Вот только одного Бэкгу не понимает. Принять его помощь – значит для Блэка капитулировать, отступить, окончательно признать себя побеждённым. Сдаться. А Блэк не может проиграть последний бой. Бой, который, увы, уже развязан. - Не подходи! Черт… Думаешь, мы могли бы стать друзьями? Произнося эти слова, доберман чувствует, что Бэкгу готов принять его. Забыть прошлое, оставить позади обиды. Простить. И, может быть, поделиться счастьем и людской добротой, как Блэку всегда хотелось. И доберман душу отдал бы, лишь бы повернуть время вспять и попробовать стать его другом. Как жаль, что сейчас уже слишком поздно… - Блэк… - Бэкгу и впрямь готов его простить. Вот только Блэк не готов простить самого себя. За всё то зло, что причинил этому бедняге и его отцу. И за собственное поражение. - А ты хороший, Бэкгу… Не забывай меня. Смерть лучше, чем одиночество. И доберман прекращает держаться за край моста, соскальзывая вниз, падая с высоты в глубокую и холодную воду. И плачет от счастья – наверное, впервые за столько времени дав волю слезам. Он счастлив, что сказал Бэкгу эти слова. Беги, малыш, беги домой. Тебя ждут люди, которые любят тебя и тревожатся. Люди, которые всегда позаботятся о тебе. Тебе, в отличие от меня, есть, куда возвращаться. А он, Блэк, завершил свой последний бой. И в этом бою он не проиграл. Уже коснувшись воды, чёрный пёс закрывает глаза. Огромный белый Чиндо-великан из его кошмаров замирает перед непобеждённым. А потом, одарив Блэка полным покоя и милосердия взглядом, разворачивается, и уходит, скрываясь в серой пелене туч. Горы содрогаются, грохочут, рушатся и словно кричат. Сегодня они не получат новой жертвы. Стена из скал рассыпается, открывая Блэку дорогу вперёд. Серость снега и чернота скал словно тают и размываются, уступая место двум новым цветам: синему и золотому. Две яркие размытые полосы медленно приобретают ясные очертания. Не сразу Блэк осознаёт, что видит небо и песок, что он лежит на берегу, и волны ласкают его лапы. Чей-то силуэт склоняется над ним. Доберман чувствует касание человеческих рук. Его отрывают от земли, резко встряхивают. Блэк ощущает прикосновение тёплых губ к своей морде – он слишком слаб, чтобы сопротивляться. Теперь руки человека давят на грудь. Внезапно вода начинает выплескиваться из его пасти, он кашляет и хрипит, затем снова выплёвывает воду. Дыхание возвращается. Мир становится виден чётче. Силуэт человека заслоняет солнце, а потому кажется неясным и тёмным. Блэк слышит голос, наполненный нежностью, добротой, заботой и лаской: - И как же тебя угораздило, черныш? Неужто с моста сверзился… Ещё и воды наглотался… Ох, беда, беда… Ну, ну, не бойся, что бы с тобой ни случилось, самое страшное позади. Я о тебе позабочусь. Возьму-ка, пожалуй, тебя к себе, жаль мне тебя, пропадёшь ведь… Тёплая людская рука ложится ему на бок, медленно поглаживая. Доберман закрывает глаза – не от бессилия, а от удовольствия. Впервые в жизни Блэк счастлив.