Потому что ночь принадлежит влюблённым
5 октября 2022 г., 12:28
Come on now try and understand The way I feel when I’m in your hands. Take my hand come undercover They can’t hurt you now, Cant hurt you now, can’t hurt you now. Patti Smith — «Because of night»
Кафетерий с отменными творожными эклерами и приличным по меркам других мест музыкальным листом, не требовавшим надевать беруши, находился в семи минутах неторопливой ходьбы от метро Темпл. Утро налилось лазурью ближе к девяти, солнечные блики проникали сквозь стекло, вытягивались полосами белого света вдоль круглого столика, вспыхивали на металлической салфетнице, рассыпались радужными полукружиями, отразившись в стакане с водой — для американо. Утверждение, что Блэк состоял в клубе отъявленных любителей кофе, прозвучало бы преувеличением, но в такой ранний для него час без дополнительного стимулятора он обойтись не мог, иначе бы первый приём пищи закончился очередным приступом сонливости и лёгким толчком ноги Люпина под столом. Они заходили сюда пару раз в неделю, когда оба ленились готовить или же когда завтрак по-французски превращался в завтрак по-помпейски. Падкость Ремуса на миндальные пирожные не умаляла, однако, его критики себя и Сириуса за безалаберное транжирство, ведь: «На эти деньги можно было бы затарить твой холодильник». Сколько бы Сириус ни убеждал, что один два раза в неделю — это не излишество, а внесение необходимого разнообразия, Ремус сопротивлялся соблазнительности предложенной мысли. Блэк поднял взгляд на Люпина, который внимательно и немного насуплено изучал карту с напитками. Воротник клетчатой рубашки из-под джемпера; поправляемая раз в минуту челка; бледное, слишком узкое лицо; изумительная — до чего же изумительная — переносица с тёмно-розоватыми пятнышками. Гибкие профессорские пальцы. А что они умеют!.. Сириус прикусил щеку изнутри, чтобы не выдать себя, и отхлебнул кофе. Они были вместе уже шесть месяцев, и в голове это не укладывалось. Если бы кто-то, кто-то отъявленной смелости, поведал Блэку ещё пару лет назад, что он вступит в «серьёзные отношения» (само словосочетание тогда не вызывало ничего, кроме приступа тошноты), то он бы высмеял неубедительного сказочника, а то и отправил бы его по одному небезызвестному адресу, коль скоро к предсказанию бы добавилась информация, что тем самым окажется мужчина, а не женщина. Суть предполагаемой реакции состояла не в том, что он не мог вообразить себя в постели с кем-то своего пола (сейчас он понимал, что на отсутствие у него связей с мужчинами влияла скорее самозащита, чем неприязнь), а в том, что он, как ни старался, даже после усердных упражнений фантазии не видел себя ни в чём долговечном, длящемся более суток. В юности, в пятнадцать лет, когда гормоны бушевали у всех сверстников, он не испытывал, что называется, страстного желания к хорошеньким девушкам, учившимся с ним в одной школе и оказывавшем ему знаки внимания. Он усвоил: по неясной причине он нравился людям. Пожалуй, «нравился» не отражала главного. «Притягивал», «привораживал» — вот это ближе. И пока незадачливые приятели открыто изумлялись и выражали негодование по поводу того, как естественно Сириусу давался флирт и как восторженно все павшие жертвами его обаяния отвечали тем же, самого его не влекло ни к одному человеку, будь то парень или девушка. Не дано было и разгадать, возможно ли, что причина притупленных чувств крылось в сложной внутрисемейной ситуации — как ни крути, это бы многое объяснило, дало ему оправдание, однако нутром он ощущал: истина имела сложную природу. Распахнутое окно впустило мягкий сквозняк, белизна штор раздувалась, поднималась выше и выше, до их лиц, и опадала. Лёжа в кровати, они, обнажённые и уставшие, задавали друг другу вопросы о прошлом. Повернувшись на бок и оперевшись на локоть, Ремус спрашивал: «День, о котором ты сожалеешь». «Их слишком много». «Назови хотя бы один», — попросил. Сириус витал в облаках некоторое время, а затем сказал: «Могу я ответить — все ссоры с Гарри и тобой? Это, правда, не один день…» «Можно». Сириус спрашивал: «Первый поцелуй — кто?» «Подруга детства, Дора. Да ты знаешь, — отвечал Ремус со слабым смешком. — Мы оба об этом сожалели. А ты?» «Одна из двух одноклассниц, с которыми мы случайно напились в средней школе». «Одна из двух?..» «Да. Они оспаривали первенство». «Бо-оже». «Именно. Уж я-то в восторге не был». У мира подростков свои законы, один из них гласит: ты должен, обязан кого-то хотеть. Подлаживайся, подстраивайся, но не выделяйся, если не хочешь осуждения. Сириуса это нервировало. Он помнил, с какой надеждой некая Эллис цеплялась за его предплечье, когда они гуляли по ночному парку. Она болтала о фильме с Барбарой Стрейзанд и Робертом Редфордом, вставала на цыпочки, шептала что-то ему на ухо, а единственное, о чём думал он: вернулся ли отец домой после ночных звонков матери. «Первый раз?» — вымолвил Ремус, чертя что-то на бедре Сириуса и задумчиво глядя на пол. В макушку: «С тобой». «Я вообще-то серьёзно, Сириус». «И я». Он стихийно переспал с девчонкой из клуба в Брикстоне, едва ему стукнуло семнадцать. Из остаточных впечатлений у него сохранились: татуировка со словами песни Боба Дилана под грудью, проколотая губа и запах дыма наутро в захламлённой комнате с пластинками Патти Смит (он уже тогда обожал её с первого альбома). И по-прежнему ничего существенного в сердце, только ошеломлённость случившимся и умиление на то, как его ночная подруга танцует в одном нижнем белье. Так продолжалось пару лет. Он набрался опыта, и интрижки, не приносящие удовольствия, приелись. Он растворялся в дружбе и поплатился за это. Через пару лет маленький Гарри сопел у него на руках, и там, где была сумятица, а затем опустошённость, проявлялось нечто новое: желание уберечь, защитить, отдать последнее. Какая уж тут личная жизнь? Её задавили могильными плитами. И вдруг, вот уж кто бы мог вообразить такое стечение обстоятельств, такую ласковую насмешку судьбы, преподаватель литературы в колледже Гарри оказался интересным, прекрасным, чутким человеком и незаурядным собеседником — до того многогранным, остроумным, тактичным, понимающим, слегка и даже забавно старомодным в отдельных сферах, что от прилива искреннего расположения к нему буквально кружилась голова. Хотелось говорить с ним ежедневно, хотелось как-то дать ему понять, какой он особенный и как много делает для других. Блэк далеко не сразу разобрался, что с ним случилось. Стены возведённых укреплений содрогались, готовясь обрушиться в ров, а он — он всего лишь сгорал заживо в замкнутом каменном укрытии, которое вот-вот перестанет его защищать. Куда-то девались и его непреходящая саркастичность по отношению ко всем представителям рода людского, и угнетённость заурядностью собственных будней, и апатия, и блёклость. «Проснись, проснись, извращенец! Он учитель Гарри! Куда тебя понесло на четвёртом десятке?..» — клял он себя, будто приводил в чувство пощёчинами, когда взгляд его долго скользил по шее, белевший выше свитера, задерживался на том участке кожи под нижней челюстью, душистой от мыла и лосьона с запахом хлопчатника и дождевой свежести, и окончательно останавливался на губах с неподражаемой, неуловимой улыбкой. Сириусу потребовалось три месяца, чтобы сдаться в плен жестокой, напрасной и глупой, как он считал, любви. Легкомысленно. Поспешно. Он прощал себе это, поскольку знал: он уже никогда и ни к кому не испытает ничего подобного. А хочется ведь, хочется сказать на старости лет: «Да, я любил. Да, я желал кого-то до смерти. И мне этого достаточно». Когда Люпин смотрел ему в глаза с тем выражением симпатии, Блэк верил, что потихоньку сходит с ума и выдаёт желаемое за действительное. Оказалось, выход высвечивался рядом: сделать крошечный рывок, попробовать, испытать судьбу, вытащить на поверхность то, что скопилось за месяцы неопределённости и хождения вокруг да около. Он рискнул — и это стало лучшим решением из всех. — Что скажешь? — Ремус говорил ему что-то. — Нормально. Люпин вздохнул, разрезая ножом пирожное: — Что «нормально»? Я спросил, во сколько у тебя сегодня встреча. — А-а, это. В полдень. — Уверен? — Может, в одиннадцать. На холодильнике записано. — Правильно, записано. И кто это записал? — Ну ты. О, радость моя, что бы я без тебя делал!.. Так достаточно? — Не вполне, — с блеском в глазах отозвался Ремус. На него редко находила подобная откровенная игривость. Если это случалось, то они начинали искать предлог для уединения. Зарываясь носом в его волосы, Сириус никогда не проговаривал «я не хочу быть без тебя», потому что и Ремус этого не произносил. Первое время Блэк уверял себя, что их согласное молчание — прямое следствие из опыта и возраста, из того, что они переросли вербальные выражения эмоций, столь льстящее эго юнцов. Однако позже до Сириуса дошло: он боялся — впервые чего-то настолько сильно, что слова застревали у него в горле. А если они всё испортят? А если Ремус ответит с заминкой (в то, что он ответит, Сириус не сомневался: Ремус неизлечимо болен вежливостью)? Подливало масло в огонь и то, что Люпин не соглашался переезжать в дом на Флит-стрит из-за гордости. Они поднимали эту тему миллион раз, но аргументы Сириуса оспаривались. Они ходили по кругу. Они мирились и делали вид, что забыли о причине размолвки. Возможности для заветного признания нарочно упускались одна за другой. Приступы у Ремуса случались очень редко, только в минуты сильнейшего перенапряжения. Когда они были в Ирландии вместе и Люпину стало дурно, Блэк помогал ему бороться, обнимал и шептал что-то успокаивающее, прикладывал его ладонь к своей щеке и говорил: «Видишь? Настоящее». Глаза Ремуса прояснялись, он сглатывал, тянулся вперёд — и целовал Сириуса, словно призрак его недуга оставил после себя нерастраченный жар. Тогда «люблю» почти сорвалось у Сириуса с языка. Впоследствии он часто жалел о загубленном шансе. — Встретимся завтра вечером? — спросил Ремус, когда ему наконец-то принесли заказ. — У меня. — Можно. Завтра идёт «Манхэттен». Сириусу нравились вечера в квартире Ремуса, где на кухне пахло чаем и песочным печеньем, и всё же он втихую раздражался, что Ремус постоянно прочерчивает границы. «Моё», «твоё». Они уже давно — что-то единое, неразделимое. Со дня их знакомства многое изменилось. Ремус не преподавал в колледже, а давал частные уроки. Перемены же в жизни Сириуса носили скорее внутреннее свойство. Дверной колокольчик звякнул. В кафетерий вошёл человек лет тридцати и направился к стойке с десертами. Узнав его, Люпин окликнул: — Джонатан. Тот обернулся и расплылся в улыбке. — Ремус! Мой дорогой профессор! Джонатан быстро подошёл к их столу. Сириус смерил незнакомца быстрым взглядом, пройдясь от обуви и пуговиц куртки до лица. Невысокий, стройный, с небольшой бородкой и густыми бровями. — Не ожидал. Ух! Ого! Сколько времени… Шесть? — Больше, — Люпин, казалось, почти увлёкся беседой, но вовремя вспомнил про необходимые формальности. — Мой близкий друг, Сириус… — …Блэк, — без нужды перебил его Сириус. Хмуро добавил: — Душевно рад. — Взаимно. Джонатан подвоха не заметил. А вот Ремус — да; он возобновил диалог с прежней оживлённостью, словно ничего не было: — Так ты теперь в Лондоне? Как у тебя после университета? Ты же хотел писать диссертацию. — Я здесь ненадолго. Приехал к родным. Со степенью не склеилось. Помотался по руководителям. Сначала со всеми перессорился. Потом — да просто надоело. Не ушли бы вы от нас — я бы, может, закончил начатое. — Ищешь оправдание? Я не возьму на себя ответственность. — Но вы всё-таки были лучшим, Ремус. Сами знаете. Должны знать. — Подсядешь к нам? — Нет-нет, я не хочу мешать. — Будет тебе. — Нет, правда. Люпин покачал головой. — Ну ладно. — Я собираюсь в галерею Тейт Модерн вечером. Там интересная временная экспозиция. А до этого ещё полно дел здесь. Столица такая большая. Как вы в ней не теряетесь? — Сноровка, — подал голос Сириус вместо Ремуса и тут же получил запоздавший тычок ногой под столом. — Удачи вам. Надеюсь, ваш отдых пройдёт хорошо. — И вам того же. Мистер Блэк. — Джонатан кивнул ему, а затем Люпину. — Ремус. — Что это было? — поинтересовался Сириус, когда Джонатан уже расплатился за кофе с сэндвичем и вышел на улицу, — Собирался задать тебе тот же вопрос, — с укором сказал Ремус. — Откуда столько холода? — Извини, что «твой близкий друг» не успел наскрести приветливых слов. — Сириус, ты что, обиделся, что я так сказал? — уголки губ Ремуса дрогнули. — Я просто не хотел пускаться в долгие объяснения. По-моему, это было бы не совсем уместно. — Я же даже толком не знал, кто это. Вы разговаривали, а мне — что? Выйти нужно было? — Какая глупость. Сириус и сам не понимал, что его так раздосадовало. То ли бодрый тон Ремуса, когда тот говорил с Джонатаном, то ли фраза «Вы были лучшим». Он, очевидно, сопоставил все факты одновременно с Ремусом, но тот опередил его с выразительным и удивлённым: — Да ты шутишь. — Не надо. — Серьёзно? — настаивал Ремус. — Не… надо… — Нет, я, разумеется, знаю, что так бывает, сам переживал, но чтобы ты… — Ремус. — Ты ревнуешь? К нему? Господи. Дожили. — Не имею права? — Нет, не имеешь, Сириус. Это чувство для неуверенных в себе, к коим ты не относишься. И оно беспочвенное. Он учился на последнем курсе, когда я преподавал в Дублине — я сам был вчерашним студентом. У нас была небольшая разница в возрасте, нам комфортно работалось вместе. Какое-то время нам приходилось много общаться. Он хорошо ко мне относится, поскольку я помогал ему с дипломом. — И только? — уточнил Блэк с какой-то неутешительной твердолобостью. — И только. К тому же я уверен, что я его не привлекаю. — То есть этот вопрос тебе всё-таки приходил в голову? А он в твоём вкусе? — Хватит. — Его строгость была точно сжатое до хруста стекло. — Ты прекрасно знаешь, кто в моём. И если ты хочешь, чтобы я говорил, кем ты для меня являешься, я буду это делать, представляя тебя в будущем. Правда, потребуется много времени, чтобы донести всё. Очень много. «Будь со мной…» Ведь так просто. «Скажи. Скажи», — уговаривал себя Блэк. Ничего не выходило. — Он пригласил тебя в галерею, — напомнил Сириус. — Кажется, он это имел в виду. — А мне кажется, что у тебя лёгкая паранойя. Что ж, он попал в точку. Сириус неожиданно осознал, какими ничтожными были все его подозрения по сравнению с тем, что он обрёл шесть месяцев назад; какими абсурдыми и смехотворными теперь казались все его «кусачие» комментарии в адрес человека, не сделавшего ему ничего плохого; каким недостойным могло показаться его поведение Ремусу. Они прошли длинный и тернистый путь: постепенное появление доверия, медленное сближение, преодоление страхов, сомнений, серьёзных препятствий как с его стороны, так и со стороны Ремуса, — но не для того ведь, чтобы поругаться из-за какого-то знакомого из дней, оставшихся далеко позади. Бестолковость этого конфликта породила стыд. Ремус шёл на риск, когда их отношения только начинались. Его внутренняя борьба, его сопротивление социальным ярлыкам, его альтруизм и стойкость поражали Блэка. Ему хотелось во что бы то ни стало убедить Люпина, что тот достоин всего лучшего. И что станет с благим побуждением, если он не умерит собственничество? Одно затмит другое? Отвратительно. Сириус протянул руку через стол и едва приметно коснулся ладони Ремуса. — Прости. — У него не водилась эта привычка: извиняться. В каком-то смысле он только что создал новую. — Я должен это чувство убить. Или оно убьёт меня. Знаю. — Цитата немного по-другому звучит. Ну да не важно. — Пальцы прошлись до его запястью и тут же исчезли; Ремус не любил проявлять нежность в публичных местах, хотя тяготел к ней при любых других обстоятельствах. — Дора и Чарли пригласила нас обоих на барбекю в следующие выходные. У них есть небольшой загородный дом. Что скажешь? Сириуса смекал, какое значительное место занимала Дора в жизни Ремуса, и, как ни странно, не метался от зависти из-за их долгой и трепетной дружбы. Сквозила в их отношениях, отношениях мужчины и женщины, лишённых подчистую романтической подоплёки, потерянная прелесть. — Звучит многообещающе. Только странно, что со своими друзьями ты меня познакомил раньше, чем с родителями. — Пытки вопросами у Доры мягче, чем у моего отца. О тебе же забочусь, — сказал Ремус с вразумляющей интонацией и поднёс чашку к губам. — Может, я люблю, когда жёстко. Ты же не практиковал. К счастью, Ремус не успел отпить чай, иначе бы Сириусу, самому едва сдержавшему смех, пришлось хлопать его по спине. Вечером, часов в восемь, Сириус протирал чоппер тряпкой и напряжённо о чём-то раздумывал. Не совладавши с беспокойством, он позвонил таки Ремусу, когда вернулся в дом. «Привет». «Привет». «Ты… никуда не ходил? Я не против, просто…» Он предположил, что тотчас Ремус положит трубку, но вместо этого тот только фыркнул: «Какой нашкодивший тон, Сириус. Я против зато. Не беспокойся, я никуда не ходил и даже не собирался. Доброй ночи!» «Доброй ночи». И снова Сириус пожалел, что не не расхрабрился ни на какую романтическую и пустяковую глупость. Через день они вместе смотрели «Манхэттен» Вуди Аллена. Через неделю арендовали машину, чтобы добраться до пригорода. Говорить женщине на седьмом месяце беременности, что она «необъятная», «огромная», «грандиозная, — значит нарушить неписаный закон, о котором известно всем, кто хоть раз слушал долгие жалобы на боль в пояснице и прощал отдавленные по неосторожности ступни, незамеченные из-за выдающегося живота. Сириус ждал, как Ремус будет выкручиваться с присущим тому тактом. Люпин поцеловал подругу в щеку, почти не приобнимая, чтобы не доставлять дискомфорт, и донёс до её сведения, что она цветёт и выглядит великолепно; Сириус, которому сразу же приглянулась супружеская пара из-за их общей (но всё-таки больше связанной с Дорой) неординарности, в это время пожимал руку Чарли. В гостиной был постелен зелёный, похожий на мох, ковёр с длинным ворсом. На одной стене висели картины с кораблями, мечущимися в бурю и уже преодолевшими девятый вал: золотисто-красные лучи, отразившиеся в воде, обещали скорое избавление мореплавателей от шторма. На другой — авторские, сделанные под старину фотографии в простых рамках. Окрестности маленьких английских городов. Люди, считающие мелочь перед метро. Спаниель на коленях хозяина. Маленькая девочка, кормящая уток у реки. Индийские маски, колотушки, маленькие барабаны, матово-чёрные фигурки божеств и прочие сувениры из заграничных поездок теснились на открытых деревянных полках. Придвинутый к тройному окну, обеденный стол на одной толстой ножке. Посередине стола — кувшин с букетом из пшеницы и лагуруса. — Хватит, хватит, я знаю, что похожа на пиньяту, — замахала руками Дора, улыбаясь. Сириусу пришлись по душе и сравнение, и сама Дора, чьи короткие волосы, собранные на макушке жёлтой резинкой, горели цветом дикой малины. — Мы сначала даже решили, что там двойня. Но нет — одна очень крепенькая девочка. Я ради неё перешла на натуральную краску: малышке явно нравится этот цвет — она чаще пинается в последнее время. — Не думаю, что ребёнок в утробе может чувствовать цвет твоих волос, — вклинился Чарли. — Разве что у нашей дочки синестезия. — А что? Может и так! Это же потрясно! — Уже решили, как назовёте? — полюбопытствовал Ремус. — Аннабель. В честь бабушки Чарли. А второе имя — Грейс. — Аннабель Грейс, — проговорил-соединил вслух Ремус. — Звучно. Очень красивое имя. Пасмурная погода для барбекю не подходила, поэтому его перенесли на завтра. Когда хозяева дома и гости сидели за столом, передавали друг другу тарелки или подливали вино, Сириус тайным чутьём уловил, что с момента наполнения его бокала наступило время расспросов, неотъемлемой составляющей подробного знакомства. Дора оправдала ожидания. — Давно вы знакомы? — спросила она, оперевшись щекой на ладонь с зажатой с ней ложкой для десерта. — В октябре был год, — констатировал Ремус. — А вместе вы… — Шесть. — Ого. — Дора приподняла брови. — То есть вы полгода присматривались друг к другу? Вот это выдержка. — Выдержка тут не при чём. Будь дело только в ней, меня бы и на месяц не хватило. Честно говоря, мы и не планировали… То есть я не планировал… — Ремус прервался и искоса глянул на Сириуса. — Я не думал, что могу расчитывать на что-то, но Сириус в день нашего знакомства был таким… исключительным? Даже не знаю. Ошеломляющим. Никогда прежде не встречал людей с такой энергетикой. — Так, так, так, а вот с этого места поподробней, пожалуйста, — потребовал Сириус, поставив бокал на стол. — «Ошеломляющим» меня ещё не называли. — Как минимум дважды, ты просто не расслышал, — сострил Ремус. Дора и Чарли улыбнулись; Чарли, смутившись, опустил взгляд на листья салата. — У тебя же есть крестник, да, Сириус? Ремус как-то обмолвился, — поведала Дора. — Есть. Гарри. Ему недавно исполнилось семнадцать. — Он не… не против? Сириус хохотнул. — В каком-то смысле Гарри нас и свёл. Косвенно, конечно. Сейчас подростки относятся ко всему этому незатейливо, я даже сам был в шоке. Нет, он не против. Ремус ему нравится. — Откуда ты знаешь? — с недоверчивостью спросил Люпин. — Это ж очевидно. Иначе бы он не читал все книги, которые ты ему надарил. У него полка ломится от авторов, которым лет под двести. Возразить на это было нечего. — Значит, вы живёте вместе уже шесть месяцев? Или меньше? — Дора повернула голову к Люпину, не подозревая о том, как на какую больную мозоль только что наступила. — Н-нет, До-Ре, мы не живём вместе. — Не то чтобы я не пытался, — изрёк Блэк нарочито равнодушно. Дора поочерёдно посмотрела на них обоих. — Напрасно. Сейчас никто уже вас не осудит, не шестидесятые же! Вы, вроде, уже притёрлись. Вряд ли у вас возникнут проблемы с совместным проживанием. Ремус так вообще жуткий чистюля, если речь не идёт про вытирание пыли! — Если я её не вижу, значит, её нет, — сказал, точно высек, Ремус. Похоже, заключил Сириус, это была какая-то старая шутка. Теперь ему не терпелось выведать и другие — домашние — привычки Ремуса. Привычки, которые он не скоро узрит вживую. Сириус обратился к Доре: — Как тест? Справился? Что скажете обо мне? Она внимательно посмотрела на него, а затем с усмешкой выдала: — Ты прелесть. В прозрачном и влажном сиреневом полумраке, сползшем на блестящую от дождя лужайку, Блэк стоял под выступающим вперёд навесом спустя пару часов после застольных бесед, которые то и дело прерывались смехом до боли в скулах, и курил. Час был уже поздний, Дора и Чарли уже попрощались и ушли в спальню и Сириусу следовало тоже подняться в мансарду, где для него и Ремуса приготовили комнату. Но не сейчас, не сейчас, — стремление растянуть блаженные минуты на улице стало смыслом вечера. Радушие супругов, к вящему изумлению Сириуса, растрогало его до редкой степени, пускай он и крепился из последних сил, чтобы не начать сыпать благодарностями; он думал о том, насколько безоблачно счастливы эти двое, постоянно находясь рядом, как мило они подшучивают друг над другом и как нелепо и очаровательно прозвище «лори», полученное Дорой от мужа. Так элементарно. Так правильно. Он принялся прокручивать в воображении историю своих отношений. Вышло бы у них так же? Чтобы домашний уют, взаимопонимания, близость закрепились, сделались их постоянством и главной ценностью? Само собой, и шуту ясно, что точно так же, один в один, у них не получилось бы. Всё устроилось бы иначе, несовершенно и причудливо — с джаз-пластинками по вторникам, с размолвками из-за разнящихся ритмов жизни, которые частенько не согласовались ни в какую. — Вот ты где. — Ремус зашёл под навес. Он успел намокнуть. — Долго искал. — Ты хорошо спрятался. Их слова пестрели смыслами, доподлинно известными одним им и больше никому. — Твоя подруга — восторг, — произнёс Сириус, выпуская изо рта дым. — Из неё выйдет идеальная мамочка с приветом. В самом лучшем смысле. — А ведь она до ужаса боялась, что не справится, сорвётся эмоционально. Помнится, когда я вернулся в Лондон тогда, весной, мы с ней встретились. И она призналась, что ждёт ребёнка. Сказала, что не готова, что слишком «старая» для этого. — Она? Старая? Я бы не дал ей и двадцати… — Она бы тебя расцеловала за твою прикидку. Для неё паника в порядке вещей. Как видишь, потом она берёт себя в руки и справляется со всем на ура. И с Чарли ей, конечно, повезло. Ремус замолчал. Они стояли совсем близко и слушали дробь капель. Сириус вытянул руку вперёд и таким образом затушил сигарету, намочив её. Окурок он сунул в карман. Кап. Кап. Кап. Тан-да-дан. Первые аккорды песни Патти Смит зазвучали в голове. — Помнишь ту весну? — негромко спросил Ремус. — Такое не забывается. — Тогда тоже шёл дождь. — Да, шёл, — согласился Сириус. — Тот был тёплый. А этот холодным. — Ремус зябко повёл плечами. — Согреться бы. — В доме теплей, наверное. — Особенно в мансарде. Они намеренно не оборачивались друг к другу. Их обволакивало тягучее и обжигающе-сладкое желание. Ступени скрипели под гнётом их торопливых шагов. Отданная в распоряжение комната оказалась не внушительной по размерам, но напротив: укромной и создающей ни с чем не спутываемую атмосферу маленьких провинциальных коттеджей, что так западает в сердце; спальня словно специально создавалась для того, чтобы укрыться от ненастья и растереть закоченевшие части тела. Скошенный потолок под скат крыши. Кровать с толстым и тяжелым из-за холлофайбера одеялом. Опущенные жалюзи; в прорезях — темень. Кофейного цвета гардины (а возможно, что песочного — без света Сириусу не брался определять). Шершавые стены. По ним шарили ладони, ища опору. Стены были почти ледяными. Стук дождя. Он усиливался. Целуя изученную до дюйма, любимую кожу, кусая её за ухом, Сириус — как и тысячу раз до — кричал про себя, что так не бывает, что он задурил сам себе голову. Невозможно, чтобы где-то в этом хронически простужаемом и беспризорном мире существовало такое счастье и такой человек — для него. Он помогал Ремусу стянуть джемпер. Мгновение — лицо Ремуса пряталось под складками шерсти. Мгновение — и он уже сам потянулся к ремню Сириуса. Без одежды было прохладно, но сейчас это только разгоняло волнующие мурашки по телу. Волосы Ремуса с вкраплением серости (Сириус заметил седину далеко не сразу, но в последствии неустанно повторял, как ему это нравится — сочетание почти совсем молодого лица с редкими признаками истинного возраста) хулигански растрепались, когда он наклонился к лежащему Сириусу и, взяв его лицо в ладони, прильнул к губам. Вначале осторожно и поддразнивающе, но после того, как пальцы Сириуса поползли по его голой пояснице вниз, поцелуй стал напористым, глубоким, раздражённым — и лукаво-раздражающим, поскольку Сириусу не позволяли перехватить инициативу, однако оставляли зазор для манёвра. Сириус, заворожённый преображением обычно сдержанного и приличного Ремуса, с готовностью уступал тому первые минуты: перехваченные запястья, беспорядочные соприкосновения, горячее дыхание у шеи. Хватало его ненадолго, и темперамент брал верх — а Ремус только этого и ждал. Они не собирались заходить далеко; сегодня нужно было держать себя в узде. Когда они готовились ко сну той ночью, Сириус, чуя, что теряет связь с реальностью, прошептал: — Ремус. — Мм? — Переезжай ко мне. — Я… — Знаю, знаю, — смежив веки, Сириус поморщился, — мы это уже обсуждали, я наизусть выучил твой ответ. Но я это не для тебя, а для себя прошу. Я готов вести себя самым прилежным… — Я согласен. — Чего?.. Блэк открыл глаза и взглянул на Люпина, основательно сбитый с толку. — Согласен, — повторил Ремус. — Я только сегодня это понял. Я не хочу быть с тобой порознь. Жизнь не такая длинная, чтобы растрачивать её на разногласия в таких смешных вопросах. И если твоё предложение всё ещё в силе… — Вот убить тебя мало за твоё жеманство. — И я тебя тоже. Засыпать было как никогда приятно.
