Цепь с ошейником на конце

Предупреждение: текст имеет рейтинг R! С тех самых пор как Фенрис сбежал от Данариуса на Сегероне, он убеждал себя в том, что обрёл свободу. Вдалбливал себе это в голову, проговаривал и в мыслях, и вслух. Безжалостно умертвлял каждого охотника на своём пути, пришедшего забрать у него эту свободу. Свысока смотрел на чопорных людей, которые записывали его в рабы или слуги, едва завидев острые уши. Научился ходить расправив плечи, а не горбиться и не съеживаться от каждого подозрительного звука. Смог использовать силу проклятых лириумных меток по своей воле, а не по велению хозяина. Даже научился терпеть боль от них. Стискивал зубы, когда голубое сияние прорывалась из-под кожи и жгло каждый сантиметр тела хуже раскалённого клейма. Вспоминал, как раньше в такие моменты приползал на коленях к Данариусу и сквозь слёзы умолял его окончить эти мучения до тех пор, пока магистр «милостиво» не соблаговолял помочь ему. Но плата за эту помощь была слишком высока. Фенрис вспоминал и решил для себя раз и навсегда: он лучше умрёт, чем будет снова так унижаться. И он терпел боль, убивал, громко кричал и много пил, мня себя свободным человеком. Но всегда, прикладывая руку к шее, чувствовал там невидимый ошейник. Ведь где-то в глубине души он прекрасно знал, что тот, за кем постоянно гонятся, не может быть свободным. Он всего лишь беглец. Упущенная по глупой случайности собственность, сбежавший волчонок, что посмел укусить за руку своего хозяина. Он вовсе не сорвал с себя ошейник, лишь растянул его цепь на много-много миль. Но конец этой цепи всё ещё находился в руках у Данариуса. И придёт день, когда старый магистр снова попробует за неё дёрнуть. Обосновавшись в Киркволле, Фенрис на несколько лет забыл об ошейнике. Он наконец смог где-то осесть, нашёл человека, которому можно было доверять. Хоук располагал к себе открытостью и честностью. Говорил что думал, делал что хотел. Это привлекало, распаляло желание равняться и тянуться к такой идеальной, в понятии Фенриса, свободе. Но потом явилась Адриана. И всё покатилось под откос. Фенрис сожалел о том, что наговорил Хоуку в той пещере. Он не должен был. Ведь ненавидел он не столько магию и магов, сколько этот демонов ошейник, который никак ему с шеи не сорвать, пока Данариус и его шавки живы. Но это было так больно — снова вспоминать о монстре за спиной, что порождало волну неконтролируемой ярости. Это помутнение ушло так же быстро, как и пришло, оставив Фенриса наедине с собственными страхом, горечью на губах и невыносимым стыдом. Он пошёл к Хоуку, чтобы извиниться. Он неумело говорил о своих чувствах, а сердце грозилось выпрыгнуть из груди, когда Хоук мягко взял его за руку и повёл наверх, в свою спальню. Всего за две минуты этого молчаливого променада Фенрис успел в мечтах выстроить всю их совместную жизнь, поражаясь самому себе и внезапно проснувшемуся воображению. А после он снова всё испортил. Этот ошейник достал его даже здесь, укрытого за надёжными стенами имения Амеллов. Когда губы Хоука в последний раз сомкнулись на его члене, у Фенриса перед глазами взорвались красные вспышки в цвет того самого балдахина. Но вместе с ними перед глазами пролетели картинки жизни прошлой, рабской, что вернула его всего мыслями в Тевинтер, в особняк Данариуса, к тому кошмару, из которого он выбрался. Думал, что выбрался. Как будто тот конец огромной цепи магистр натянул своей костлявой рукой с неестественной магической силой, до удушения, до темноты перед глазами и предсмертных мучений. А потом внезапно отпустил, забрав обратно все картинки и образы, заставив Фенриса метаться в истерике в попытках удержать хоть одно воспоминание. Не припечатал к собственным ногам силовой магией, а лишь напомнил о себе. О том, что Фенрис всё ещё у него на поводке. И едва поверивший в своё счастье эльф не смог с этим справиться. Три года, три мучительных года Фенрис таскался за Хоуком, словно побитая собака с красной ленточкой на лапе. Страх окончательно сломал его, и эльф принял самое трусливое решение в своей жизни: не сближаться больше ни с кем, пока Данариус жив. Даже если потом будет уже слишком поздно. Фенрис понимал, что, возможно, этим обрекает себя на вечное одиночество, но ничего не мог поделать. И вновь принялся за самовнушение — убеждал собственный разум, что это вовсе не страх, а вынужденная практичность. Ведь как он может обеспечить безопасность своему любимому человеку, если даже в своей не уверен? Но прошлые разговоры по душам с Хоуком всё ещё жили в памяти яркими пятнами, и Фенрис уже не мог обмануть себя самого после того, как этот маг чуть ли не по полочкам расставил всю его душу. И это заставляло осознавать, что он всего лишь жалкий трус. Всё изменилось в один миг: когда Фенрис увидел искаженные ужасом глаза Данариуса, а секундой спустя – его сердце в своей руке. Тело мёртвого магистра покатилось по лестнице, и каждый его стук о ступеньку отдавался в Фенрисе звуком тяжелого молота, бьющего по железу. Когда Варанья в страхе выбежала из Висельника и хлопнула деревянной дверью, Фенрис услышал, как молот ударил в последний раз. Это сломалась цепь. Эльф потянул руку к шее и почувствовал, как ошейник растворяется, лишившись опоры. Он обратился в магистерскую кровь и стекал по рукам Фенриса к его ногам и к костлявой руке, которая больше никогда никого не посадит на поводок. Ошейник оставил его наконец, и даже лириумные метки, казалось, стали слабее жечь нутро. Фенрис повернулся к Хоуку, робко взглянув ему в глаза. Горечь на губах всё никак не проходила, но это было сейчас не столь важно. Важно лишь одно: шею больше ничего не сжимает. И воин словно дышать стал свободнее. — Пойдём. Мне нужно уйти отсюда, — говорит он и направляется к двери. Он чувствует, что Хоук идёт следом. Сегодня тот самый день, когда для его трусости кончились оправдания. И настала пора исправить прошлые ошибки.