Рущащийся мир

Проблеск завопила на весь лес, не в силах выразить свою боль, не в силах рассказать хоть кому-то обо всëм, что творилось внутри неë, а творилось такое, что она сама не была уверена, кричит она или просто плачет. Еë горе меняло реальность слишком сильно, и в этот раз надо было сдерживаться, не дать волю бесконечной грусти, контролировать себя, просто свернуться клубком, просто. В мыслях больше не существовало слов, только глухое биение сердца, до жути невыносимое, противное Проблеск, потому что сердца мамы и подруги больше не бились, потому что она не всегда вспоминает об этом. Что-то рванулось в ней, желая вылиться через края, расплескаться в беге... Да, убежать отсюда, спрятаться, найти место, где можно свернуться клубком и сгнить - а здесь нельзя было, ведь всë такое цветное, всë тревожило Проблеск, и она не могла нормально излиться в своих чувствах. Медленно просыпалась память - вместе с осознанием, что она судорожно дëргается и жалобно мяукает в лагере на полянке перед кучей котов. Теперь Проблеск начинала вспоминать причину беспокойной, глубокой как озеро из слëз, грусти. Первой умерла мать, умерла, умерла, умерла... Как она умерла? Этого Проблеск не может вспомнить, но, что гораздо главней, она что-то сделала во время приступа, нечто такое, из-за чего не любит своë горе, но при этом несколько зависима от него; осознание проснулось тут же - чтобы побольней ударить? Кажется, она выслеживала добычу, ведь племя требовало, чтобы она охотилась, кажется, заплаканными глазами она не поняла, что слишком уж добыча странная, с той самой огненной, словно главные краски зари, ало-кровавый и рыжий, смешались в буйственном великолепии, шерстью. На всëм мире были только две такие шëрстки, и одна из них шла впереди. Проблеск убила свою подругу; словно в странно снотворном дурмане накинулась, слепо пихаясь лапами - она, Рассвет, вроде и не сопротивлялась сильно, только смотрела синими как насыщенное небо с бликами облаков глазами. Проницательно, мудро и понимающе. Да, Рассвет не сопротивлялась совершенно. Проблеск убила свою сестру. У Проблеск была такая же пламенная шерсть, те же глаза, что и у Рассвет, только у неë они небеса безмолвные, глухое небо, при этом ясное, а у Проблеск взгляд топил, глаза отражали, нет, являлись бездонной морской синью с морской пеной, оседающей слезами. Проблеск тихо всхлипывает, валяясь на земле, но теперь переставая метаться, сильно жмуря глаза, не пытаясь справиться с страшной, неотвратимо убийственной тоской. Как она сумела всë забыть - странно, но предугадываемо. Она забудет вновь и вновь, вспоминая изредка, а значит, надо что-то делать с этим. Нельзя быть ненаказуемой. Кажется, предводитель подходит к ней, ласково говорит что-то - они всë ещë любят еë, верят ей, но Проблеск не может доверять себе; она вскакивает, она еле держится на лапах, но еë не пугает это. Она начинает крутиться по кругу, стараясь зубами зацепить себя, и это удаëтся - Проблеск оставляет на себе раны, рваные, неаккуратные, хотя к чëрту аккуратность! Проблеск виновата, она разрушила себя, она разрушила жизнь сестре, она сломала себе мир, она исковеркала всë настолько, что теперь невозможно просто взять и закончить всë точкой - слова всë равно продолжат литься, гнить в ней, плесневеть от вечной сырости. Печаль и горе кружатся в ней, сталкиваясь и разбрызгивая странные, не то холодные, не то кипящие искры, оставаясь на душе фантомной насохшей солью, звëздной пылью, заставляя сходить с ума. Проблеск падает, сил нет больше ранить себя, но, может, так она сможет простить себя - или никогда ничего не вспомнить. Она прикрывает глаза, погружаясь во вселенское отчаяние, зная, что утром, когда раны подлечятся, вновь забудет всë. Проблеск вся покрыта шрамами; сколько раз она вспоминала всë и боялась себя так непреодолимо, что предпочитала именно такой выход из положения - бессознательно упасть? Потом Проблеск опять всë вспомнит, потом забудет; эта цикличность прервëтся, когда она умрëт, но в Звëздные предки, к маме, к сестре Рассвет, которую убила беспричинно, под действием боли и тумана в голове, еë вряд ли возьмут, и тогда она поймëт, что мир еë разрушился. Сейчас же он только рушится, ещë не до конца, но уже и не начало, ещë сотням кирпичикам надо упасть, развеяться в прах. Когда Проблеск умрëт, тогда и мир еë, наконец, разрушится, тогда всë бешено в ней кружащееся остановится. Но разрушенный мир - ещë большая тоска, чем рушащийся, а смерть неотвратима. Проблеск бессильно закрывает глаза.