Зноем и ливнем

Городские улицы остаются позади, за стеной — можно пустить Сону крупной рысью, не опасаясь сшибить с ног незадачливого лоточника или перепугать процессию молящихся. Копыта звонко стучат по сухой земле, Дик поводит плечами, чувствуя, как липнет к спине рубашка, и ниже надвигает шляпу, заслоняясь от солнца, брызжущего прямо в глаза. Он мог остаться дома, в тишине и прохладе библиотеки, перелистывая какой-нибудь роман о похождениях марикьярского авантюриста или багряноземельский травник. Мог позвать Хуана и скрестить с ним шпаги во внутреннем дворике, мог явиться во дворец и разузнать новости: когда ждут новой войны, и где на сей раз должно вспыхнуть, в Торке или на южных морях… Неплохо было бы вспомнить Варасту в непринуждённом разговоре, обронить пару замечаний с видом бывалого вояки. Дик вспоминает тонкие вздрагивающие пальцы, румянец на бледных щеках и качает головой: нет, во дворец он и сегодня не поедет. Уж лучше из города подальше. Главное — не пропустить узкую, почти заросшую тропку, уходящую от широкого пыльного тракта. Впрочем, не впервой, Сона — девочка умная, если что, даст знать… Как же парит, дышать трудно. Можно, пожалуй, распустить ворот. Тонкий розоватый след поблек, почти не виден, да и кто здесь станет рассматривать, водовоз на бочке верхом? Пальцы Дика медленно тянутся к шнуровке, замирают и всё-таки опускаются. Дик сухо усмехается под нос. Почти месяц назад, поднимаясь к эру в кабинет, он отчего-то не страдал нерешительностью. Да, пульс тогда загнанно колотился, ладони взмокли, но Дик говорил ясно и отчётливо, глядя своему эру в глаза. А потом, замолчав, ждал ответа, чувствуя, как больно под рёбрами сжимается что-то мягкое. Хуже всего было то, что прочесть ответ по лицу Алвы он не умел, в любой момент оно могло сделаться злым или весёлым — Леворукий знает, что хуже. Но пока Алва смотрел внимательно, изучающе, повернувшись вполоборота от письменного стола. — Я помню, что обещал вам полгода назад, юноша, — наконец произнёс он. — И я от своих слов не отказываюсь. Но я также предлагал рекомендовать вам сведущего лекаря. Уверен, он сможет подобрать для вас снадобье, которое поможет перенести течку безболезненно. От грубого простонародного слова Дик внутренне сжался. В Надоре так говорили только о животных. Правда, некоторые съентифики, чьи книги он листал в Олларии, не считали зазорным в подобных выражениях рассуждать о процессе, происходящем с телом омеги каждые полгода, о муке, настигающей его, об этом несмываемом Закатном клейме. — Ну так как? — Рокэ Алва поднял брови, в уголках губ обозначилась улыбка. — Я даю вам адрес лекаря, вы пьёте снадобье, я уезжаю на пару дней и по возвращении нахожу вас немного сонным, но вполне здоровым? Вариант надёжный, юноша, советую выбрать его. В противном случае — эти же самые два дня вам придётся терпеть моё общество, и я не могу гарантировать, что вы останетесь довольны. Сглотнув, Дик мотнул головой: — Останьтесь. — Вот как? Что же, и Люди Чести, и ваша целомудренная и прекрасная королева не смогли внушить вам отвращение ко мне? Юноша, вы ведь сейчас даже не чувствуете моего запаха, — добавил он со смешком, и Дику захотелось вызвать его, захотелось ударить или убежать — сделать хоть что-нибудь, только не смотреть в его насмешливое лицо молча. Рокэ вновь повернулся к столу, обмакнул перо в чернильницу и принялся что-то писать. Гладко зачёсанные волосы поблескивали в свете свечей. — Сколько вам осталось до начала? — Около недели, эр… кажется. — Когда почувствуете, что начинается, скажете Кончите, чтобы принесла вам отвар. Выпьете, подождёте полчаса — и можете подниматься ко мне. — Прошу прощения…. Рокэ шумно вздохнул, кажется, раздосадованный несообразительностью оруженосца: — Вы ведь не планируете обзаводиться наследником так рано? Дик поспешно замотал головой, перед глазами мгновенно всплыли все ужасающие гравюры. Ровный голос Рокэ прорвался сквозь скопища раздутых животов и перекошенных лиц: — Если меня по какой-то причине не будет дома, скажите Хуану, что вам срочно необходимо меня видеть. Не тревожьтесь: и Хуан, и Кончита получат лишь исчерпывающие приказы насчёт того, что им следует сделать. О вашей природе не узнает никто — если, конечно, вы сами не пожелаете её раскрыть. В тот момент Дик невесело усмехнулся в ответ на упоминание «его природы». Очевидно, сам Алва и не думал стыдиться своего демонского наследия, скрывать его. А сейчас Дику кажется, что Алва привык скрывать совсем, совсем другие вещи. Тропинка всё круче уходит под уклон, умница Сона переходит на шаг, не дожидаясь команды. Скоро самое неприятное место, ручей и поваленное бревно, и обойти толком нельзя, сплошь острые, скользкие камни. Ну ничего, зато можно будет выйти на берег там, где точно не встретишь ни придворного щёголя, ни высокородной дамы, возжелавших принять солнечные ванны. Там можно будет не стесняться. Рука Дика вновь сама тянется к шее, легонько поглаживает неощутимую отметину сквозь тонкий батист. Возвращает его в вечер, в сгущающиеся тени заката — где он застывает перед тёмной дверью, горько-сладко пахнущей старым деревом. Из-за двери пробивается тот самый запах, солоно-терпкий, крепнущий, хищно-дразнящий. За ним! Но — внутри вскидывается что-то острое, звонкое: я здесь, я чувствую, я мыслю, я не вещь, я не животное, я не хочу, чтобы меня — так… Дик дышит глубоко, резко. Будто вновь заглядывая в синие глаза, спокойные, сосредоточенные, он вспоминает ладони на своих вздрагивающих в лихорадке плечах, накидывающие плед, укутывающие теплом. И тянет ручку вниз, распахивая дверь. Вдыхает. Слабые всполохи огня, сухощавая фигура в тени. Ворс ковра щекочет ступни. Холодно. — Дикон, подойди. Жарко. Хорошо. Степным зноем в лицо, горячими твёрдыми ладонями по плечам, лопаткам, выше рёбер. К животу, почти сцепляясь у пупка, и вновь расходясь, ложась на бёдра, поглаживая медленно, вкруговую. Ещё бы хоть чуть-чуть, близко, совсем рядом, там, где всё ноет, пульсирует, притереться бы, сжать — но в ответ хриплый короткий смешок, и горячий лоб прижимается ко лбу, глотку распирает свежестью солёного ветра, прохладных брызг. Шорох рубашки, штанов. Наклониться, чтобы стянуть панталоны — между ягодиц скользко и горячо, это должно было быть стыдно… когда? Крепкие руки на бёдрах — его подсаживают, он опускается, расставив ноги по сторонам от чужих колен, проезжаясь пахом и влажной промежностью по плотной ткани, елозит, пытаясь потереться и, кажется, хныкает. Слабый смешок над ухом. Вновь ладонью по груди — неспешно, то спускаясь к животу, то задевая ноющие, болезненно твёрдые соски. По плечу щекотно скользят чёрные пряди, губы прихватывают кожу на щеке, на шее, и он поворачивается, вжимается в них ртом — они податливо раскрываются, позволяя выпить винно-пряный вкус. Пальцы кольцом обхватывают член, и по венам разливается жидкий огонь, но этого слишком, слишком мало — Дик протестующе мычит и тихонько ойкает, когда его подхватывают под зад. Пальцы легонько обводят пульсирующий вход, собирая влагу, мягко растирают, и Дик вскрикивает в голос, протяжно стонет. Он хочет попросить, но его не хватит и на самую короткую фразу, и он даже не знает, как назвать это жуткое, стыдное и восхитительное. Но тот, другой — альфа — знает сам, и плавно надавливает, проникая внутрь. От ритмичных движений Дика пробирает медленной сладкой судорогой, бёдра дрожат, от ягодиц к копчику стекает липкая тёплая струйка, на коже дыбом встают волоски. Ещё, ещё бы, совсем немного… альфа целует ему шею, медленно, долго, втягивая кожу, спускается ниже, к ключице… палец мягко нажимает что-то внутри, и Дик кричит, содрогаясь всем телом, заливая семенем и омежьей влагой ладонь, штаны, рубашку своего эра. — Эр Рокэ… — вырывается само собой, едва удаётся перевести дыхание. — Рокэ, — усмехается тот, тяжело дыша. Тянет на себя, целует в висок, в затылок, гладит вздрагивающие плечи. — Рокэ, — Дик чувствует, как на губах сама собой появляется ответная улыбка. — А ты ведь не… — он опускает взгляд, почти без смущения рассматривая напряжённое естество своего альфы, обтянутое тканью штанов так, что это не может не доставлять неудобств. — Не беспокойся, я своё возьму, — в синих глазах искрится веселье. И при одной мысли о том, как именно Рокэ Алва собирается брать своё, щёки Дика начинают гореть. Рокэ привстаёт, опираясь на локоть, и тянется за кувшином. Делает большой глоток и передаёт его Дику — на удивление, там всего лишь вода. Освежить горло, впрочем, приятно — как и обтереться полотенцем, немного привести себя в порядок. Притянув голову Дика к себе на грудь, Рокэ перебирает его волосы. Другая рука гладит бедро, время от времени играясь с волосками в паху. — Рокэ, — Дик фыркает, пытаясь отодвинуться, — погоди, или я сейчас опять… дай хоть отдышусь… Рокэ серьёзно качает головой, вновь приподнимается на локте. — Это же твоя первая течка, Дикон? Отдышаться у тебя будет мало времени, сам увидишь. Дик глубоко вдыхает, чувствуя, как его накрывает ужасом и восторгом одновременно. Тянется к Рокэ, шепчет, почти задевая губами его тёплую мочку: — А ты меня ещё так потрогаешь… внутри? — Конечно, — Рокэ наклоняет голову, а потом придвигается ближе, прижимается твёрдым членом к его бедру. — Но прямо сейчас я хочу взять тебя. Есть возражения? В паху сладко тянет, в горле гулко стучит, а «возражения» — слишком сложное слово, чтобы Дик вообще помнил его смысл. …От реки тянет прохладой, и Дик выдыхает с облегчением, подставляя ветру разгоревшееся лицо. Быть может, наконец удастся отдохнуть от жары и от распаляющих мыслей. Вода в Данаре мутная, но здесь, выше по течению, в ней хотя бы нет столичных помоев. А течение ему не страшно — после горных Нада и Лебединки, после полноводной Рассанны. Вот и валун, поросший рыжеватым мхом. Его место. Дик спешивается, привязывает Сону, не спеша раздевается и кладёт сверху пояс со шпагой, чтобы одежду не унесло ветром. Спускается, смотрит, как зелёно-бурая вода лижет его бледные пятки. Шаг, другой по глинистому дну — скользко, хочется поджать ногу и стряхнуть всё, что налипло. Дойти туда, где по пояс, там уже можно лечь на воду и грести. Выбраться к середине реки, смотреть на небо, тяжелое, задёрнутое густыми облаками. Нэн не зря говорила: с утра парило — к ливню… Дик делает большой вдох и уходит в толщу воды, будто сильная рука давит на загривок — давит, держит крепко, ногти врезаются бороздами, сорванное, тяжёлое дыхание над ухом, член вбивается сзади, почти выскальзывая и вновь входя до упора, смазка уже промочила простыни и всё течёт, и она — о, С-Создатель — хлюпает внутри, и он охает, всхлипывает, пытаясь потереться о мокрый ком простыней, толчок выбивает остатки мыслей из головы, колени разъезжаются, тёплая, крепкая ладонь с силой проходится от головки к основанию раз, другой, третий, и вновь распирающий толчок внутри, и — ох, Рокэ… …Губы выцеловывают узор на внутренней стороне бедра, медленно, лениво, ласково, и вдруг отрываются — на влажной коже от холодка выступают мурашки. Дик приподнимает голову, встречаясь с долгим взглядом блестящих глаз: — Что, Рокэ? Тот качает головой, вновь прижимается щекой к бедру, дыхание щекочет кожу теплом: — Подожди… Дикон, подожди, дай я насмотрюсь на тебя… …Нога затекла совершенно, в бедро мелкими иголочками впиваются мурашки. Дик в который раз пытается её приподнять, чуть-чуть сдвинуть — и узел в его теле сдвигается тоже, прошибая крупной дрожью, заставляя захлебнуться сладостно-мучительным стоном. Рокэ тоже стонет — глухо, низко, не пытаясь сдерживаться, и от одних этих звуков по измотанному телу Дика вновь волнами прокатывается удовольствие. — Это слишком, — бормочет Дик то ли жалобно, то ли восторженно. — Рокэ, я не могу так, я с ума сойду, оно всё время… я пытаюсь… ооох, Ро… Рокэ! Когда судорога очередного восторга потихоньку отступает, оставляя его, обессиленного, тяжелого дышащего, он чувствует, как Рокэ медленно ведёт ладонью по его затылку. — Всё хорошо, Дикон, — бормочет ему куда-то в макушку, — всё хорошо. Не вертись, полежи спокойно. — У меня нога затекла, — жалобно тянет Дик. Рокэ скептически хмыкает: — Могу ущипнуть. — Не смей! — тут же вскидывает голову Дик, и вот это было совершенно напрасно, потому что Рокэ, разумеется, отвечает: «Я смею всё» — и уже не важно, кто из них первым начинает смеяться, ибо в их положении это в любом случае приводит к последствиям совершенно очевидным… …Каждый сустав ноет, будто фехтовать пришлось неделю без перерыва. В горло словно насыпали песка — теперь он там перекатывается и больно дерёт. Дик всё же пытается что-то сказать, но к губам прижимаются прохладные пальцы, а следом за ними — морисская пиала. Горьковатая жидкость пахнет мятой, и Дик послушно выпивает её, пока Рокэ гладит его спутанные волосы. — Вот и всё, — Рокэ садится на край постели. Это его, Дика, комната, его кровать с тёмно-синим балдахином, а он совершенно не помнит, когда успел сюда добраться. — Помолчи пока, не нужно тратить силы. Ты вымотан, это нормально. Так бывает, особенно в первый раз. Он тянется поправить подушку, и Дик цепляется взглядом за тёмно-красную, припухшую отметину в распахнутом вороте рубашки. Разрубленный Змей… неужели это — он? Заметив его взгляд, Рокэ тихонько усмехается, а потом прохладные костяшки пальцев осторожно касаются шеи Дика, сбоку, под подбородком — там легонько саднит. — Не тревожься, метки уже давно не приравнены к обручальным браслетам. Если не захочешь обновить — через полгода сойдёт. Дику хочется спросить, удержать, но мысли текут молочным туманом, и веки смежаются. Тёплая ладонь разглаживает край одеяла: — Спи. Я зайду утром. …Когда Дик выбирается на берег, ветер уже дует ощутимо. Приходится, кое-как обтеревшись, натянуть одежду на влажное тело и прыгнуть в седло. Сона беспокойно встряхивает головой, фыркает — чует непогоду. «И понесло же вас в эдакое скверное время, тан Ричард», — вздыхает в голове голос старой Нэн. Что поделать, всё время его куда-то несёт: в Старую галерею, в гущу варастийской степи, к Алве вот понесло… И к Катари, когда она назначила ему встречу в аббатстве. Возвращаясь от неё, он даже чувствовал нечто вроде радости, злой и весёлой, с какой он нёсся на бириссцев и кагетов. После выворачивающего душу рассказа о бесконечных унижениях, которым подвергал королеву герцог Алва, Дик уже не мог отступить — и его робкому, стыдному желанию сблизиться с эром не требовалось более никаких предлогов: он просто должен был узнать правду. Впрочем, уже тогда, ожидая решающих дней, он наверняка чувствовал, как всё обстояло на деле. Тот, для кого в постели главное — возможность унизить, поиздеваться, ещё полгода назад не упустил бы случая, когда Дик пришёл к нему в кабинет, сгорая в лихорадке, не помня себя. А теперь ясно от начала и до конца: Катари лгала об Алве. И раз так, можно ли быть уверенным, что она не лжёт в чём-то ещё? И насколько можно полагаться на честность эра Августа, который её так превозносит? Можно ли вообще положиться хоть на кого-то?.. На Рокэ?.. Обещание своё Рокэ исполнил, зашёл и утром, и вечером, пока Дик отсыпался. На следующее утро Дик чувствовал себя вполне бодрым и спустился к завтраку, за которым они едва перемолвились несколькими словами: было неловко, непонятно, как держать себя с Рокэ теперь, при свете дня, когда возбуждение уже не туманило разум, инстинкты не подсказывали путь; а сам Рокэ, казалось, мыслями был где-то далеко. Через пару часов Рокэ зашёл к нему в комнату уже в дорожном костюме, при шпаге. — Рад, что вы здоровы и благополучны. Я уезжаю инспектировать Резервную армию — полагаю, это займёт несколько недель. Если что-то понадобится, обращайтесь к Хуану. Советую постепенно приступать к тренировкам, но не перегружайте себя, Ричард. Ну хоть не «юноша», и на том спасибо… Дик сердито встряхивает головой. Сона, чувствуя настроение хозяина, тревожно ведёт ушами, и он слегка треплет её по холке: тише, девочка, тише, скоро будем дома, даст Создатель, успеем до ливня, всё будет хорошо… Он спрыгивает на каменные плиты двора в тот самый миг, когда начинает лить — и почти успевает дойти с Соной до навеса, под которым жмётся посыльный в тёмной ливрее Штанцлера. С почтительным поклоном он протягивает Дику записку, и тот ломает печать, пробегает взглядом строки на глазах у посыльного. Так, что тут может быть нового… Здоровье, понятно… Ворон замыслил… зависят жизнь и честь людей, которых мы оба знаем и любим… сердечно буду рад вас видеть… Дик раскрывает ладонь, и записка спархивает с неё, летит, кувыркаясь, катится в прибитой дождём пыли. Посыльный косится озадаченно — не может, видимо, решить, надо ли на неё бросаться грудью. Наконец поворачивается к Дику: — Будет ли ответ, Ваша Светлость? — Ответ… — Дик хмурится, — передайте на словах. Меня тошнит от придворных интриг, даже если Люди Чести не считают недостойным принимать в них участие. Прошу простить мою некуртуазность. Тряхнув головой, он направляется к крыльцу. Его и впрямь третий день подташнивает с утра.