Тихий плач

За окном осень холодная и пасмурная. Так и хочется вечно сидеть в комнате в общежитии, да чай горячий литрами в себя вливать, только бы не мёрзнуть из-за отсутствия отопления и пустоты внутри. Чонин в руках книжку крутил, да только никак с пятидесятой страницы сдвинуться не мог уже как полчаса. В голове у него сидел кто-то поважнее отчаянного детектива со страниц книги, который порывался раскрыть серию убийств. Да только вот не интересно это было мальчишке, который на лису походить начинал каждый раз, как глазки свои тёмно-карие щурил. Хотелось ему сейчас хёна сюда, чтобы шутил глупо, улыбался солнечно, избавляя от тоски, которую погода за окном так и навевала, и мешал Чонину на книжке сосредоточиться. Да только вот не бывать этому. Старший сейчас на другом конце Сеула был. Девушку свою повёл в ресторан, на который собирал долго и упорно, откладывая с небольшой зарплаты понемногу несколько недель. Хотелось ему приятное ей сделать, да романтики в отношения добавить хоть немного. А Чонин только и думал о том, что хёну, должно быть, хорошо было там, вместе с ней. Ченён девушка хорошая и Чонину нравилась, да только вот от ревности одного человека к ней сбежать никак не получалось. Телефон на старой тумбочке неприятно завибрировал, заставив Яна посмотреть на загоревшийся экран и увидеть сообщение. Оно было от хёна. Он тут же схватил свой покоцанный мобильный и прочёл короткое: Хён Ты сейчас где? 19:27

Чонин-а

У себя

Книжку читаю, хён

19:28

Хён Можно мне прийти? Пожалуйста. 19:30 Чонину сообщение не понравилось. Ни смайликов, ни скобочек, как всегда бывает. Коротко и сухо. На его хёна не похоже.

Чонин-а

Что-то случилось?

Хён, я волнуюсь

19:32

Хён Так мне можно прийти? 19:32

Чонин-а

Конечно, хён. Буду ждать)

19:33

Книжку он в руки больше не брал. Сидел на кровати, ноги к груди прижав и положив на колени подбородок, и думал, даже толком не помня, о чём именно. Его сосед — Минхо — забежал буквально на пару минут, что-то пропыхтел себе под нос и наказал Чонину в магазин заскочить за продуктами, по которым холодильник плакал, а потом умчался на очередную тренировку по танцам. Стук в дверь оказался слишком неожиданным, поэтому Чонин аж на месте подскочил и больно ударился локтем о холодную стену. Но дверь всё же открыл и тут же уставился на поникший вид хёна, укутанного в чёрное пальто и цветастый клетчатый шарф, который ему Чонин на день рождения подарил совсем недавно. — Она меня бросила, Чонин-а, — вымученно выдавил Чан, позволяя Чонину увидеть всю грусть, сквозившую в его поникшем взгляде. Ян без слов затянул Чана в комнату и, толкнув дверь ногой, чтобы та с неприятным скрипом захлопнулась, обнял старшего так крепко, как только мог. Он знал, как сильно Бан Чан дорожил этими отношениями, как много вкладывался в них, и далеко не только материально. Очень старался быть лучше, дарить другому человеку свою любовь, а в итоге… — Мне жаль, хён, — едва слышно прошептал Чонин, позволив старшему уткнуться ему в шею и промочить свой свитер слезами. Ему действительно было жаль, но только лишь потому, что Чану от этого было плохо. В глубине души Чонин был рад, что всё кончилось, за что, возможно, немного презирал себя. Ведь ему не следовало испытывать подобного относительно своего дорогого хёна. Вообще-то, ему много чего не следовало испытывать к нему, но его сердце благополучно игнорировало этот факт. Они обнимались долго, крепко, стоя у самой двери. Чан всё плакал, ничуть не стесняясь младшего и того, что тот мог о нём подумать. Ничего плохого, конечно же. Они оба это прекрасно знали. А когда старший немного подуспокоился, решил всё же первым отстраниться и самостоятельно протереть глаза краем шарфа. — Расскажешь? — спросил Чонин, наблюдая за тем, как Чан стаскивал с себя пальто и шарф. — Давай просто полежим. Чонин устроился на своей кровати, вновь схватив в руки книгу. Он знал, что подразумевал Чан под этим «полежим», поэтому молча похлопал своей холодной ладонью по коленям, приглашая старшего. Чан улёгся рядом, прибрав ноги к груди и уместив голову на чужих ногах, как делал это и раньше. Они не говорили. Один сидел и пытался-таки вникнуть в сюжет книги, которую никак не удавалось прочесть, а второй лежал и ровно дышал, явно задрёмывая в сумеречной тишине, царившей в комнате. Спустя какое-то время со стороны Бана снова послышались короткие всхлипы, и Чонин не раздумывая ни секунды зарылся пальцами в чужую сожжённую осветлителем макушку и стал мягко массировать кожу головы. Чан от такого неожиданного жеста дёрнулся, но говорить ничего не стал. Только глаза вновь прикрыл и продолжил плакать. А Чонин не спрашивал ничего. Это и было их «полежать», которое подразумевало полное отсутствие разговоров, вопросов и всего остального, помимо нахождения в компании друг друга. Такое уже было несколько раз. Например, когда Чан получил незачёт по экзамену по мировой истории, к которому готовился днями и ночами, или когда его сестра попала в больницу с отравлением, а он не мог приехать, потому что учёба, потому что работа, потому что до Австралии слишком долго и дорого. У самого Чонина такое состояние случилось лишь однажды, когда он узнал, что его бабушка умерла. Он тогда тоже не смог уехать и попрощаться, хотя знал, что оставалось ей недолго. А потом корил себя и слезами обливался целую неделю, позволяя Чану быть рядом и оказывать молчаливую поддержку. — Чонин, что со мной не так? — вдруг спросил Чан, развернувшись так, что теперь мог смотреть в лицо младшему с его же коленей. — Почему всё всегда так происходит? — С тобой всё нормально, хён, — прочесав длинными тонкими пальцами сухие волосы, слабо улыбнулся Чонин. — Просто некоторые люди не способны оценить чужие старания, чужие чувства. — Может, я сделал недостаточно? — Конечно, нет. Что ты такое говоришь? — отложив давно не интересующую книгу в сторону, спросил Ян. — Ты столько для неё сделал. А она просто глупая, если не смогла понять этого и оценить по достоинству. Чан молчал какое-то время, думая над его словами, а потом сказал: — Все постоянно уходят от меня. — Я не ухожу. И не уйду, если ты сам не захочешь, — выпалил Чонин до того, как смог осознать, что именно он сказал. — Чонин-а, — пропел охрипшим от рыданий голосом Чан и стиснул пальцами чужое бедро. — Прекрати. — Тогда и ты прекрати считать себя каким-то не таким, — шикнул Чонин, обхватив чужое запястье пальцами свободной руки, чтобы хватку на бедре ослабить. Младшему было больно от того, что человек, занимающий большую часть его мыслей уже довольно долго, так говорил о себе. Он считал Чана чуть ли не идеальным. Чан всегда был для него синонимом к таким понятиям как тепло, доброта, отзывчивость, мягкость, уют и… любовь? Да, скорее, и это тоже. Пусть старший и не испытывал к нему таких чувств, которые позволял себе Чонин при мыслях о нём, при нахождении рядом с ним, но ведь он всё равно любил его. Просто чуть иначе. А Ян и на это был согласен. Наверное. Чан вдруг перехватил чужую ладонь и уложил её себе на грудь, чуть левее центра. В пальцы едва ощутимо начали отдаваться частые и неровные удары чужого сердца. Чонин непонимающе уставился на свою же руку. Дыхание неосознанно чуть участилось. — Ты у меня здесь на первом месте, Нини, всегда. Ну вот и Чонину плакать захотелось. Просто по-детски расплакаться от переизбытка чувств, бушующих, словно самый настоящий смерч, где-то глубоко в груди. Он бы так и сделал, если бы не боялся. Кого? Или чего? Того, что Чан отвергнет его, или того, что их дружба испарится, будто её и не было, или, может, себя самого. Чонин сам не знал. — Знаю, Чани-хён, ты у меня тоже, — через силу состроив ровный тон, ответил Ян. Чан слабо улыбнулся, прикрывая свои красные глаза. Он накрыл холодную ладонь, всё ещё прижимающуюся к его груди, своей и стал мягко, едва ощутимо поглаживать тонкую молочную кожу большим пальцем. — Давай всегда будем друг у друга, — прошептал он и потёрся щекой о чониново бедро, чтобы почувствовать тепло его тела настолько близко, насколько это вообще было возможно. Чану наконец стало спокойно, потому что рядом был его самый близкий друг. Так он и уснул на чужих коленях, переплетя их пальцы в замок на ровно взымающейся и опускающейся груди, отпустив ранее терзающие сердце чувства, и позволил себе хотя бы этой ночью спать спокойно. Только вот одному ему было спокойно. Чонин понимал, что большего ему получить не суждено. Не суждено было узнать, как чановы губы ощущались бы на его собственных, какого было бы обнимать его во сне, какого было бы шептать ему слова любви и получать ещё более искренние и тёплые признания в ответ. У него в руках была любовь Чана, да только вот совсем не та, о которой он мечтал. Ян расплакался сразу, как понял, что старший уснул достаточно крепко для того, чтобы не отвлекаться на чужие всхлипы. Зажав рот рукой, Чонин лил свои горькие слёзы, не издавал при этом ни звука, чтобы никто не слышал. Чтобы этого не слышал его Чан. Взгляд плыл, а горло саднило от того, как сильно хотелось кашлять, но он просто не мог. Слишком плотно прижимал ладонь ко рту, второй сжимая горячую мягкую ладонь. Минхо пришёл чуть за полночь, скинув с плеч рюкзак с танцевальной формой. Позвал Чонина, чтобы узнать, спит он или нет. Не получив ответа, Минхо переоделся в пижаму и завалился на скрипучую кровать, сразу вырубившись после изматывающей тренировки. Никто не слышал чужого тихого, дерущего горло, глаза, щёки и разваливающееся на части сердце плача. Не слышали шастающие по коридору другие студенты. Не слышал Минхо. Не слышал Чан. Чужую боль в ту ночь слышал только детектив, который был разве что обычным напечатанным именем на всё ещё открытых страницах книги. Как жаль, что он не мог успокоить, не мог обнять, не мог поцеловать в висок и пообещать, что всё обязательно будет хорошо. Не будет. Чонин знал, что не будет.