Когда никто не виноват

— Ты точно не против? — спрашивает Ханна, прежде чем уйти. Это совершенно излишний вопрос: и так очевидно, что он против, но раз уж они все решили, не следует задерживаться на пороге. На Ханне длинная юбка и вполне приличная блузка, но Алекс прекрасно знает, что под ними скрыто дорогое кружевное белье, предназначенное не для него. Он также знает, что в ее сумке — костюм медсестры, или монашки, или что там попросил ее очередной клиент; он не хочет знать. — Мы ведь уже обо всем договорились, — кажется, Ханна слышит, как скрипят его зубы, но он кажется очень спокойным. — Иди. Увидимся вечером. Она слушается и ничего не говорит больше, и Алекс остается один. Спустя полтора часа она уже раздета догола. Алекс наливает себе первый стакан виски. Они ведь оно всем договорились, повторяет себе Ханна, когда ее с оттяжкой шлепают по ягодице — но следа не останется, и вечером Алекс ничего не заметит. Она раскрыла перед ним все карты, и теперь ее совесть чиста. Но почему-то ей все равно чудится, как одновременно со шлепком где-то в своей квартире Алекс разбивает стакан с остатками виски на дне, и осколки вместе с каплями покрывают пол. Ханна встряхивает головой, чтобы избавиться от наваждения, и продолжает, потому что ничто не должно мешать работе, пока она Белль. Она лежит на животе, и клиент наваливается на нее, жарко дыша в ухо; хоть она и профи, но даже ей иногда становится противно, пусть это не тот случай — сегодня с ней весьма обходительны, только секс грубоват. Она знала об этом заранее, она была готова… так ей казалось. Ее голова неприятно мотается, когда ее подбрасывает на упругом матрасе вверх и прижимает вниз тяжестью чужого тела. Раньше подобное не доставляло ей неудобств — она просто представляла, что на батуте, но теперь… ей кажется, что каждому взмаху растрепавшихся прядей перед ее лицом вторит удар кулака Алекса. Кулак разбивает зеркало в ванной, оставляет трещины в столешнице и сочится кровью из содранных костяшек. Ханна моргает, и видение исчезает, а потом клиент переворачивает ее на спину, и его лицо застилает все перед ее глазами — и внешнее, и внутреннее. Когда он кончает — и не о чем здесь беспокоиться, они всегда используют презервативы, это их политика — ей чудится, что Алекс стирает со щеки случайную слезу. Конечно, это невозможно. Пусть он был против с самого начала, но это уже слишком. Расплачиваясь, клиент не выглядит особенно довольным, и Ханна думает, не снизит ли его отзыв ее годами наработанный рейтинг. Неужели теперь так будет всегда? Но очень скоро она уже знает, что всегда так не будет. В квартире Алекса все разбито, перевернут стол, и его руки кровоточат, и глаза подозрительно красные, как будто… — Прости, — говорит она, не зная, что еще сказать. — Я думала, мы договорились. — Я ни в чем тебя не виню, — говорит он так, что становится понятно — винит, но не может это признать из-за их проклятой договоренности. Он промокает руки салфеткой, и на ней медленно расплываются красные пятна, и Ханна почему-то вспоминает, как потеряла невинность — это было очень, очень давно. — Но и ты… — Алекс сбивается на мгновение, случайная секунда слабости, это все же гораздо лучше, чем погром, который Ханна не застала. Он глубоко вздыхает и повторяет, прежде чем они разойдутся навсегда: — Но и ты не можешь винить меня.