Милосердие

За прутьями решетки находился не человек. Голый череп в ожогах прижимался к грубому камню. Кожа пестрела струпьями, чернела жженым углем. Несовместимо с жизнью, говорил холодный голос в голове у Вэнь Цин. Но руки с отросшими ногтями сжимали прутья не в последней судороге смерти. Тело жило. Тело желало на волю. Мышцы беспрестанно дергались под тем, что оставалось от кожи: слишком напитанные злобой, не нашедшей когда-то выхода. Это не предназначено было ни для чего, кроме муки. Вэнь Цин не знала, верил ли сам Бессмертный Владыка, что эти остовы способны стать чем-то большим, чем куклой для единственной простой цели — подобно кораблям, которые поджигают, направляя к флоту противника. Безопаснее было вообще не задумываться о таком: по крайней мере, под дворцовыми сводами. — Вы закончили? — спросила она. Тот, кто стоял напротив нее, вплотную к решетке, выпрямился и поклонился — безупречным поклоном. Его одеждам недоставало языков пламени (некогда — лучей солнца), отмечавшим прирожденных Вэнь. Но в остальном этот ублюдок — в обоих смыслах, включая происхождение, — вписался в обстановку отлично. — Не знал, что у лекаря Вэнь есть сюда дело. — У меня всегда есть здесь дела, Мэн Яо. Удивительно: как может дергаться лицо человека всего-то от имени, данного при рождении. Стоит только правильно произнести. — Не спорю. — Он обозначил улыбку. — Должно быть, мне еще мало известно о вашем расписании в этой части дворца. — Должно быть. Советую восполнить этот пробел в своих знаниях. Игла так и просилась под пальцы. Пришлось до боли сжать между собой указательный и большой: чтобы не довели до беды. Не время. Танцующим шагом Мэн Яо отошел в сторону. Синхронно запели защитные контуры на решетках — на той, куда положила ладонь Вэнь Цин (концентрация ци и узнавание крови; алый отсвет по металлу) и той, которую открывал обычным порядком Мэн Яо. Вэнь Цин шагнула внутрь. К тому, кто больше не был человеком. Он сам разжал хватку на прутьях. Отшатнулся от ее рук. Даже без истинного разума его тело помнило Вэнь Цин, и помнило не добром. Она не позволила себе отвернуться или зажмуриться. Она поклялась, что никогда не забудет. Всё, что она делала — до слова, до жеста, до поворота иглы. (Как отсчитывала мгновения, пока лилась под кожу ядовитая тьма; как отмеряла по капле яды; как не давала уснуть, уколов в особые точки над веками — чтобы не опускались). Только глаза у не-бывшего-человеком оставались почти живые. Зрачки различались в обсидиановой черноте, реагировали — на свет, на движение. Простейшие стимулы, которые она заучивала когда-то: как обследовать ребенка, или парализованного, или... Или. Вот именно. Из-за соседней решетки раздался крик. Еще человеческий. За криком последовал деловитый короткий лязг — и такой звук, с каким трескаются, встречаясь с металлом, зубы. Особенно с горячим металлом. Похоже, это было предпочтительное средство нового любимца дяди и повелителя. Удивительно только, как он собирался потом заставлять пленников говорить. (А ведь заставлял — судя по недовольным лицам некоторых троюродных, которые раньше считали себя мастерами и корчили гримасы, когда дядя и повелитель прямо приказывал им — вызвать Вэнь Цин с ящичком снадобий). Вэнь Цин решительно заставила себя выкинуть Мэн Яо из головы. Вскоре она уедет отсюда. Ее ждет надзорный пункт — новое назначение, новый шанс подтвердить, что она всё так же верна владыке, своему дяде. И, самое главное — возможность убрать брата подальше отсюда. Но перед этим в ее силах оставалось сделать еще одно. Самую малость. Она протянула руку, вызывая, наконец, иглы. Они закружились в воздухе — перед мысленным зрением: весь набор. Целебные и убийственные, и другие, не входившие в унаследованный набор — закаленные в клановом пламени и смазанные экстрактами ядовитых растений. (Прости, отец — выживание превыше всего). Воля Вэнь Цин ухватила нужную, потянула. Игла тотчас же легла между пальцами — средним и указательным. Другая игла ей понадобится, чтобы удержать... пациента. Быстрый, знакомый жест — и можно взять руку, которая сочится сукровицей и гноем. (И вздрагивает, хотя не должна). Игла дрогнула, поворачиваясь на ладони. Никаких зелий, снадобий. Это легко заметить даже не столь искушенному лекарю, как она. Но только одна Вэнь Цин была ученицей своего отца, пускай во многом посмертной. Только она работала с каналами ци по его завещанию, его методу. Пороговое значение темной энергии. Нестабильная циркуляция. Немного сдвинуть поток — вот так, вот здесь; спустя два полных часа он остановится сам. На обратном пути Вэнь Цин успеет даже зафиксировать это и потребовать материал для исследований — тела и пленных (если удастся организовать их вывоз в надзорный пункт). Иначе, скажет она, кто поручится за результат? Вряд ли это остановит дядю. Она не была настолько наивна — как и сказано: пытка есть пытка, каким бы основанием ее ни прикрыть для тех, кто верит Владыке. (Отчего-то ей думалось, что Мэн Яо как раз не верит — но его ведь пытки устраивали и так). Вэнь Цин уложила своего пациента — какой уж есть — у стены. Его глаза не закрывались, не умели закрыться. Показалось, что он проследил за ней угасающими искрами духа, но Вэнь Цин не поворачивалась. Ей еще оставалось несколько камер.