Йогурт

Стены их квартиры не слышали смеха уже пять месяцев. Цифра, конечно, приблизительная. Минхо в последнее время вообще перестал отличать дни — один от другого. Так что, кто его знает, сколько на самом деле времени прошло. Порой кажется, что так было всегда. Тяжелое молчание, занавешенные окна, не заправленная круглыми сутками постель. Может, все, что было до этого, Минхо просто приснилось. Может, Джисон всегда был этой мрачной фигурой в углу комнаты, которая односложно реагирует на все вопросы и с трудом соглашается поесть хотя бы раз в день. Память — штука интересная. Всего несколько месяцев тьмы легко перекрывают годы счастливой жизни. В этом, наверное, ничего удивительного и нет: если нарисовать на белом альбомном листе радугу, а потом закрасить ее черными красками, то от ярких цветов не останется ни следа. Только у Минхо все-таки остались следы, как маленькие напоминания, что он не сошел с ума. Иногда он открывал пленку на телефоне и долго-долго вел вверх большим пальцем: перед глазами калейдоскопом проносились кусочки их прошлой жизни. Минхо открывал фото наугад, и от вида улыбающегося Джисона сердце заходилось в быстром болезненном ритме. Они тогда вышли на прогулку, чтобы покормить котов в соседнем дворе. На этом фото Джисон сидит прямо на асфальте, насыпает паштет на целлофановый пакетик, потому что они не додумались принести тару поудобнее, и счастливо смеется от того, как один из котов нетерпеливо об него трется. Обычный день, ничего особенного и запоминающегося. Но сейчас Минхо все на свете бы отдал, чтобы вернуться туда хотя бы на пару часов и почувствовать что-то кроме чужой зияющей пустоты, которая каждый день потихоньку высасывает из него все силы. — Съешь, пожалуйста, йогурт. У него скоро срок годности кончится, — Минхо давит на слабое место: Джисон всегда ненавидел выкидывать продукты, потому что мать, которая все его детство пахала на двух работах, приучила доедать все до последней крошки. Но это был тот, прежний Джисон. Джисон нынешний поднимает усталый взгляд и хмурит брови: не расслышал. — Йогурт, говорю, съешь. Иначе через два дня выкинуть придется. Йогурт — его любимый — стоит в холодильнике уже две недели. Минхо не знает, зачем все еще пытается покупать для Джисона что-нибудь: все равно оно в большинстве случаев отправляется на помойку. — Я не хочу, ешь сам, — и дальше утыкается в телефон. Слабый свет от экрана освещает его осунувшееся лицо. Щеки, которые так любил тискать Минхо, совсем впали, и теперь их пополам разрезают кости; под глазами залегли темные синяки — словно Джисон уже много месяцев не спал. Щетина всего недельная, но и то лишь потому, что Минхо уговаривает его бриться хоть иногда, чтобы тот не совсем уж походил на пещерного человека. Но черт бы с ними, с этими внешними изменениями: все меняются и стареют. У него потухли глаза, все сгорело к чертям собачьим: никакой страсти, любви, желания жить. Минхо порой даже страшно в них заглядывать. Сначала казалось, что это временно. С кем не бывает? А тут еще и навалилось всякое: близкий друг переехал в другую страну, учеба опостылела, с мамой поругался. Джисон всегда был очень чувствительным и остро переживал даже из-за мелких неприятностей. Минхо нравилось, что он не стеснялся своих эмоций. Ему самому следовало бы поучиться. Но когда тяжелая неделя перетекла в две, а те — в месяц, а потом — в еще один, стало понятно, что оно само по себе не пройдет. Минхо пытался спасать Джисона тем, что обычно помогало при плохом настроении. Покупал любимые сладости — Джисон к ним даже не притрагивался. Включал любимые фильмы и сериалы — Джисон утыкался взглядом в одну точку на стене и даже не пытался делать вид, что смотрит. Обнимал его и говорил, что всегда будет рядом, — Джисон застывал в его руках, и Минхо казалось, будто он обнимает статую. — Может, все-таки попробуешь сходить к доктору? Я сам тебя запишу и привезу, — говорил Минхо. — Я не вижу в этом смысла, — слабо отзывался Джисон. Неудивительный ответ: в таком состоянии едва можно увидеть смысл хоть в чем-нибудь. — Хотя бы попытайся. Я даже не прошу ходить на психотерапию, но может, таблетки помогут. — Я не псих. — Таблетки пьют не только «психи». — Не хочу подсаживаться на них. — А вот так — лучше? Джисон не отвечал, отворачивался на другой бок, снова брал телефон в руки и бездумно скроллил ленту в той соцсети, что подворачивалась ему на этот раз. Минхо стоял рядом с кроватью, нависал над ним какое-то время, ожидая непонятно чего, а потом уходил на кухню. Нахождение в одной комнате с Джисоном выматывало. Молчание угнетало, а его скрючившаяся на кровати фигура вызывала жалость вперемешку с виной. Хотя Минхо вроде бы ни в чем перед ним не провинился, но постоянно казалось, что он мало делает для него. Нужно помочь, нужно спасти, нужно вытащить. Может, если бы он был хоть немного настойчивее, Джисон бы поддался его уговорам, сходил, наконец, к доктору и получил бы хотя бы надежду на улучшение. Ведь нельзя так дальше. Ведь это и не жизнь вовсе. Ведь так не всегда было. Он знает, он помнит, он сам был рядом. Сначала отчаяние противно разгрызало грудную клетку, переламывало все кости и выкручивало все органы наизнанку, и Минхо казалось, что он делит ту невыносимую душевную боль с Джисоном пополам. А что ему было больно — Джисон мог даже не говорить, Минхо слишком хорошо его выучил. Тревога и беспомощность душила, Минхо отчаянно носился по квартире, прыгал вокруг Джисона, словно тот был раненым зверьком, и все пытался хоть как-нибудь залатать его раны. Потом, через большое сопротивление, наступило смирение. Минхо бы хоть луну с неба, хоть кусочек раскаленного угля из пучин ада достал, если бы знал, что это поможет. Если бы знал, что Джисону это надо. Если бы хоть на короткое мгновение увидел в этом каменном изваянии хотя бы намек на живого человека. Только человек не показывался, и Минхо устал ждать, надеяться и разочаровываться каждый раз, когда на него никак не реагировали. Минхо перестал пытаться: в конце концов, он не волшебник, не бог и не психиатр. Знать бы еще, кто в такой ситуации нужнее. И главное — кому из них двоих. Минхо специально загружал себя делами, чтобы как можно дольше не возвращаться домой. В квартиру, которую они вместе с Джисоном так заботливо обставляли несколькими годами ранее и которая теперь больше походила на гробницу живого мертвеца. Минхо, конечно, продолжал приглядывать за Джисоном — не мог иначе. Джисон перестал ходить на учебу, отвечать на сообщения взволнованных друзей и даже выходить на улицу. Джисон бы и с кровати не вставал — если бы не Минхо, чуть ли не силком заставлявший его поесть на кухне. В какой-то момент мысли о Джисоне стали походить на мысли о старом больном питомце. Накормить, убрать за ним, напомнить принять душ. Минхо постоянно думал о том, как это все несправедливо по отношению к нему самому. Ему ведь тоже жить хочется, а не тратить лучшие годы на заботу о том, кто даже не в состоянии этого оценить. Минхо и не помнил, когда в последний раз делал что-то для себя. Разве он заслужил это все? Следом, правда, корил себя за такие мысли: Джисону в тысячу раз тяжелее, Минхо не имеет права расклеиваться, он должен быть ему опорой и поддержкой. Джисон бы делал на его месте то же самое. По крайней мере Минхо очень хотелось в это верить. Минхо ставит йогурт в холодильник, хотя не видит в этом никакого смысла. С таким же успехом можно выкинуть его прямо сейчас. К черту — больше он не будет его покупать. После этого Минхо достает картошку и начинает ее чистить, чтобы приготовить им ужин. Он терпеть не может чистить картошку, обычно этим всегда занимался Джисон. Раньше они всегда готовили вместе: включали музыку, дурачились, брызгались водой. Иногда, когда Минхо сидит на кухне один, у него перед глазами все еще мелькают эти картинки — словно кадры из чужой жизни. Минхо слишком резко ведет ножом и вместо кожуры картофеля напарывается на край собственной ладони. Тонкая кожа у большого пальца рассекается длинной ровной полосой, откуда тотчас же начинает течь кровь. Порез не глубокий, и вроде даже почти не щиплет, но Минхо смотрит на него и чувствует, как глаза начинает жечь от невыплаканных слез. Впервые он признает — или даже позволяет самому себе признать, что ему тоже больно. А еще — он невыносимо устал. Минхо смотрит, как кровь стекает по руке и мажет кожу, а крошечные капли падают на линолеум, но не находит в себе сил сдвинуться с места. Словно вся тяжесть последних месяцев разом обрушивается на его плечи. Сбоку слышится шорох шагов, фигура Джисона проплывает в сторону туалета, но замирает возле двери — прямо у входа в кухню. Минхо с большим усилием поворачивает голову в его сторону. Джисон смотрит пристально, не говорит ни слова, взгляд, как всегда, нечитаемый, бегает от лица к окровавленной руке. В любой другой день Минхо бы спросил, нужно ли ему что-нибудь, хочет ли он есть, как он себя чувствует. Но Минхо молчит. На следующий день Минхо не находит йогурта в холодильнике и с удивлением обнаруживает пустую упаковку в мусорном ведре.