мельпомена.

A. Vivaldi - Violin Concerto in G minor, RV. 315, Op.8, No. 2 "L'Estate (Summer)" III. Presto

Несовершенство жизни требует холодных сердец.

***

Заметка №36 Я мешаю тебя с табаком в пропорции один к одному. Ты течешь по моим венам, проходишь сквозь сердце. Ты — кровь и плоть моя. Я — это ты. Ты испаряешься эфиром с поверхности моей кожи, оседаешь крупицами влаги на ресницах. От твоего тепла мои очки потеют на морозе, от твоего холода мои руки немеют. Твой голос гладит меня по голове, а руки успокаивают тревогу. Я держу тебя крепко, словно сила моих пальцев оттянет момент твоего ухода. Ты обещаешь не уходить. Ты лжешь. Дрожь твоего голоса проникает сединами в мои косы. Метанием взгляда ты пережимаешь мои артерии. Ты лжешь мне. 28 сентября, 2022, Rosè *** В середине сентября, перед рождением молодого месяца, отвратительные погоды. С утра до утра идет, не переставая, мелкий, как водяная пыль, дождик, превращающий глинистые дороги и тропинки в сплошную густую грязь. Розэ любит смотреть в глаза осени. Молчать на ее шелестящие морозом выкрики, прощать за пощечины острых листьев, оставляющих алые царапины на прозрачной коже. Благодарить за величие наступающих холодов, существующих только для того, чтобы пестрые фрагменты месяца застревали в памяти надолго. Она дорожит особым пейзажем, который внешне отражает какое-то слишком невидимое внутреннее состояние. Сама его топография придает цвет, контур, измерение недоступным другим областям внутренней реальности. Наделяет их осязаемой конфигурацией. В глубине безнадежного бессилия всегда таится успокоение. У Розанны заморозки вместо вен и оттаявшая глыба рыхлого снега в районе сердца. Теплая кровь и жгучий эскапизм — активный процесс. Розэ притворяется мертвой, чтобы ее не заметила реальность. И не только минимальная форма меланхолии приносит уникальные дары ее душе; длительные глубокие приступы острого отчаяния также могут прояснить и реструктурировать доктрины жизни. Пустота может быть полна чувственных нюансов, образов катарсиса, эмоций сожаления и потери. Розэ — традесканция, горький шоколад с вишней, шампанское с пьянящими пузырями. Она каждый день в солнце ищет спасение, но это больше похоже на фикцию. Она разваливается, но признавать этого не хочет. Алый в ее глазах звучит как крик, сошедший на нет на середине. Ей нужно немного честности, но Чеён не уверена, что она в ней осталась. Это не про то, что она говорит много неправды. Это про то, что она не говорит совсем. Ее небо немеет к полуночи и норовит укусить за шею, когда светает. Ее сущность вся порабощена необходимостью держать себя в руках. Последние отростки здравомыслия атрофируются гнилыми корнями. Ее жизнь — многотомный фолиант, что вмещает в себя тысячи макабрических строчек и глав, которые с неоспоримой жаждой готовы раствориться в забвении других мириадах жизней и событий. Розэ ненавидит ложь и холодную постель по утрам. Недосказанность и плохие концовки в книгах. Розэ не выносит запах чужого парфюма на подушке и забытое обручальное кольцо на комоде. Розэ под кожей носит пуленепробиваемую нежность. Мир течет в глаза сквозь решето обмана. Розэ — бледно-голубое холодеющее море, и ветер под крыльями улетающих аистов. Она занята выдумкой, занята своими мечтами. Вечереет. Вместо комнаты развалины геометрии. Точка, оставшаяся от угла. Чем дальше, тем беспредметнее. Розэ балуется красным полусладким до центрифуги на кончике носа. Розэ — ряд наблюдений. Ее взгляд оставляет на вещах след. Тело покоится на локте, как морена вне ледника. Настоящему, чтобы обернуться будущим, требуется вчера. У Пак все вчера и сегодня — одна истертая этикетка от воодушевляющих начал. Розэ привыкла к пульсирующему горлу, скрежету костей и синей плоти. Розэ есть взгляд, сжигающий переносицу. Розэ есть солнце. Лепет ног по хриплым половицам. Легкий ветер танцем задевает лодыжки. Родной аромат — террорист и предательский свист. — Тяжелый день? Голос Лалисы обманчив и иллюзорен, он кажется знакомым, словно лабиринт из тысячи зеркал, отражающих калейдоскоп перевернутых, искаженных силуэтов, мелькающих в туманной полутьме. Ее стан цветет перед Чеён в образе пышного грандифлора, глаза представляются готическими воротами, руки огромным пауком. Взгляд Лисы — ожог горящего пластика. У Мертвого моря затворник. Лиса мыслит понедельниками и каждый раз обещает одно и то же. Лиса — размазанная повседневность. Лиса — мера. Лиса — грань. Лиса — льдинка на языке. Лиса — камень, кинутый в тихий пруд. Лиса — нежная стужа недвижных век, поцелуй в снег. Лиса разговаривает улицами, ежевикой, льдом, молниями и луной. От Лисы у Чеён в коленках буря, взмахи крыльев и расплавленные хрящи. От Лисы у Чеён центрифужный трепет. Пак ноги под себя поджимает и чувствует головокружение. — Поговаривают, что в последнее время тебя часто видят в компании другой женщины, — выдавить из себя эти слова для Розэ — героизм и самопожертвование. — Кто поговаривает? — Манобан лениво разваливается на диване напротив. На губах наплевательская улыбка и насмешка в танцующих кончиках пальцев. — Это неважно, Лиса. — Нет уж, скажи, кто так нагло врет моей жене. Пак тяжело вздыхает. В висках визг и воспаленные ткани. Блондинка морщится от хруста чужих костяшек. Лисино спокойствие порабощает. — Не стоит ориентироваться на общественное мнение. Это не маяк, а блуждающие огни. Андре Моруа, — Манобан хрустит шеей, скучающе переводя взгляд на стену, синеющую в потемках жуткой волной. — Андре Моруа изменял своей жене. — Андре Моруа изменял своей второй жене, которую никогда не любил. Первая умерла от сепсиса. Она была его главной любовью. Может прекратишь подозревать меня в неверности, м? — своими словами она создает тюрьму, делая их весомее, рушит клетку, развеивая иллюзию мыслей речью. Чтобы прозреть, Пак придется ослепнуть. Розэ Лису любит до обожания и щекотки. Любовь для нее — оригами, бордо, розовый замок и запах шоколада. Но когда любит один, любовь — болезнь. — Ты права. Прости, Ли, все сейчас так навалилось… Три восковых огня треплются лицемерные в лалисиных зрачках. Чеён как слабый луч сквозь черный морок адов. Бьется сердце надежд ореолом гало, превращаясь в оплот, изумрудно-красиво застывший в частичках души. Это все лисины руки, трепетно поглаживающие по лицу. Это все лисины губы, отдающие теплом. — Люблю тебя, — Манобан бережно целует в висок, ощущаясь как ключевой, ледяной, голубой глоток. — Сегодня вечером к нам в гости придет моя подруга, но если ты хочешь, я могу отменить встречу. — Все хорошо. Я приготовлю ужин, отдыхай, Рози

***

Утопление — затопление дыхательных путей водой, при погружении тела в жидкость. При нем легкие начинают дышать водой. Она проникает в кровеносное русло, разносится по организму. Происходит гемодилюция — разбавление крови водой. Кровь становится резко разжижена, нарушается осмотическое равновесие клеток, эритроциты набухают и начинают лопаться. Происходит внутрисосудистый гемолиз. Затем наступает смерть. У Пак плечи — скалы. Они выглядывают из-под воды острыми возвышениями. У Пак шея в мурашках и ладони, скользящие по гладкой поверхности ванны. Розэ ненавидит. Ненавидит слухи. Себя ненавидит за то, что верит в них. Они доводят ее до гноения. Волнение в груди кусает за душу. Розэ не знает, что такое душа, но точно знает, что ее расщепление на волокна приводят к самобичеванию. Розэ жаль, что у нее есть проблемы с доверием, но когда ты отдаешь кому-то все, а они просто выбрасывают это, как ничто, что-то внутри ломается. Розэ пытается, но не может объяснить свои чувства, потому что не находится подходящих слов. Это заставляет усомниться в подлинности того, что испытывается, потому что она направляется вглубь, а свойства частного не всегда соответствуют свойствам общего. Чувство собственной негодности представляет собою не только самое большое, но и единственное истинное духовное страдание: все другие духовные страдания могут быть не только исцелены, но и немедленно и совершенно подавлены уверенным сознанием собственной ценности. Ее сердце блуждает. Оно пасется на безответной любви, наливаясь ложными обещаниями и односторонней привязанностью. Ее сердце подходит к дверям и не может заставить себя постучать. Может быть, если ее сердце перестанет биться, это не будет так больно. "Опротивела душе моей жизнь моя." Чеён голову до упора вниз опускает. Из носа извержением текут пузыри. Глаза обессмысливаются. В груди тошнота и теснота. Сверху давит невидимый камень — мученик несчастной жизни. Она тонет отчаянно и до отказа. Раздвинутый мир сужается, и тут конец перспективы. Печаль чужеродной слизью бежит по венам. А сердце стучит, словно бемоль играет на шпалах, трутся о ванну изгибы локтя. Розэ жаль, что она думает о таком. Розэ любит рассуждать о желанности смерти, но она не сумела избежать необходимости жить. Под водой рефлексия углубляется, мышление включает чувство времени, и события длительного периода жизни кристаллизуются в чувство ее сущностной природы. Умирание является процессом, ускоряющим важную коагуляцию мыслей и эмоций. Громкий, трескучий звук вдоха. Чеён кашляет громко, волнами разгоняя от себя муть. В груди колит — это полуубитое сердце сходит с ума. В том, как ее глаза снова зажигаются на совершенно потухшем лице, есть что-то жуткое — словно сквозь прорези застывшей алебастровой маски с холодным любопытством проглядывает новое, неизвестное существо. На сегодня хватит. Заметка №37 Раньше я думала, что сама суть нашего существования, когда мы мечемся туда-сюда, пытаясь себя прокормить, обрести друзей и т. д. есть катастрофа. Мне были чужды все глупости, которые только и слышишь повсюду. Про то, какое это чудо — новорожденный младенец, или то, сколько радости скрыто в цветке и т.д. Я буквально ела для того, чтобы пойти и заработать на еду, иначе бы я сдохла. Я упорно твердила: уж лучше не рождаться совсем, чем появиться на свет в этой сточной канаве. В этой выгребной яме больничных кроватей и разбитых сердец. Путь вперед только один — к старости и утратам, и только один выход — смерть. Я жила так, пока не появилась она. Теперь я упорно буду твердить, пока не умру, пока не рухну в грязь своей рожей: любовь спасла меня, и любовь есть высший добродетель. Я люблю тебя, Лиса. 28 сентября, 2022, Rosè

***

Пак поправляет линию платья на бедрах. Подводит последние приготовления перед приемом. Вокруг она видит угрюмый храм из древних мшистых плит. Подходит сумрак, в мире все сливая. Великое и малое, в одно. Розэ неуловимая, ускользающая, редкостная. Розэ создана для знатока. Для тех, кто понимает. Ее ресницы — иглы елок. Ее челюсть острием блестит, пересекаясь с мутными оттенками жизни. На нее расплескали акрил и штрихом наложил пастель. Розэ — сплошной рисовальный ринг, поезд краски, сошедший с рельс. Чеён будто белый пион, вклинившийся в букет черных роз. Она словно увядающий цветок. Красивая, но медленно умирающая. Так много вздоха было в ней, так мало – тела. — Прекрасно выглядишь, Рози, — Лиса тянет сладко. Лиса из себя представляет сладость. У Лалисы на кончике языка тайна, которая доводит до бешенства. У каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная жизнь; каждое личное существование держится на тайне. Манобан ладонями гладит по хрупкой талии, ластится, на голом плече оставляя мокрый поцелуй. Чеён для нее пристанище. Звонок в дверь разочаровывающий. В объятиях любимой Пак хочется весь мир обменять, заложить и раздать по кусочкам. Розэ в заключении декоративных растений прихожей. Золотой браслет жует кисть руки. Бесконечные и унылые ряды узорчатых цветов на обоях походят на колонны понурых, сгорбившихся под дождем проституток. Лукавый кошачий взгляд и счастливая ухмылка встречают запахом газированной морозной вишни. — Привет, дорогая. Дженни. Это имя — огромный вздох, и в глубь он падает, которая безымянна. В ее стане нет зарниц, лишь движение тяжелого неба. Дебри тягостных пут и монотипия лиц. Относительность лисиной жизни расширяет мышление, но в то же время ставит условные ограничения. Противодействующие силы в совокупности все равно создают изменения. Лису поражает мощная безмолвная сила красоты, и чувствуется, что она значительнее, чем кровавое прошлое, что она должна быть значительнее, иначе мир рухнет и задохнется от ужаса и смятения. У Лисы руки — судороги, нескончаемо борющиеся с величием дженниного силуэта, выточенного из природного гранита, дразнящего глаза своим совершенством. Неслышный и неторопливый, так странно плавен дженнин шаг. А у Лисы глаза — паника, дико вливающая жидкое золото в окружность белков. У Лисы глаза — гадкое осознание грядущей трагедии. Кажется, что в присутствии Дженни есть что-то поразительно трогательное и естественное, что-то почти потрясающее, словно отзвук каких-то далеких, канувших в Лету времен, словно немое повиновение закону, которого никто больше не знает. Чеён улавливает тесный контакт двух пар глаз. Он такой сокровенный, такой обольстительный, такой резкий. Как свинец плавится в воздухе липкая духота. — Приятно, наконец, познакомиться с тобой, Дженни. Лиса лукавит. Бьет под дых и вымогает ответную реакцию. Представляется и с замиранием сердца ловит чужое имя, слетающее с губ. У Дженни рука теплая. Лиса жмет ее, и зрачками бурит в девушке скважину. Ее ключицы чисты, будто истоки пожара поят их, цвета лишая. Кожа ее цвета золотистого топаза. — Лиса, проводи Джен в гостиную, я пока накрою на стол. Штукатурка обветшалых глаз Чеён, словно изъеденная язвами, вся в глубоких желтовато-серых дырах. Повсюду исключительность и замкнутость, сосредоточенность влечения на одном предмете; порыв и энергия направлена в узкое русло. Эмоция таится в промежутке между позывом и его удовлетворением. На лисино тело словно капает жидкий сургуч, и капли налипают, обволакивают и пропитывают, покуда ее стан весь не обратится в ало-восковой комок. Лиса бледнеет мраморной надгробной белизною. Путь до комнаты кажется ей очень длинным. — Джейн, скажи мне, что ты здесь делаешь? — Я пришла в гости к своей подруге, Лалиса. Лучше ты мне скажи мне: какого хера? — шатенка руки на груди складывает и режет взглядом по позвонкам. Манобан, рассыпаясь, боязливо глядит на дверь. Там ее жена, там ее жизнь и настоятельное напоминание об ошибках. — Дженни, я не думаю, что нам стоит… — Правда? Нам стоит сделать вид, что мы друг друга не знаем? Никогда не забывай, как это было правильно, когда мои губы коснулись твоих. — Я была пьяна, Дженни, это случилось спонтанно. — Пьянство не рождает пороков. Оно их обнаруживает. — Послушай, ты можешь быть немного тише, Чеён может нас услышать. Все, что было между нами, закончено, Дженни, — черноволосая шипит возбужденно, захлебываясь в безвыходности. — После первого раза мы встречались снова. Снова и снова, пятницу за пятницей, пока ты не решила поиграть в великодушного семьянина и образцовую жену. Скажи мне, что я не права, Манобан. Попробуй сделать это — изобилуя обертонами, ее вибрирующий голос растет, возносится к кульминации и звучит все громче. Дженни по жизни ищет живописно драпированных манекенов или нагой натуры, пусть блеклой и зябко-пупырчатой, но непременно очаровывающей и пустой. Дженни похожа на Лису: она такая же калека изнутри. Они вместе — пережеванный гудрон. Они верят, что однажды все пройдет. Они — лишь две уставшие души, что вместе не сойдутся никогда. Лиса знает Руби Джейн слишком хорошо. Загородный отель всегда представлялся лучшим местом для их встреч на земле в предзакатные часы. Лиса знает, как Дженни отдыхала там после изнуряющего дневного зноя, направив взгляд на горизонт, как в ее глазах пламенели медные лучи заката, умиротворяя беспокойные мысли, мягко расслабляя утомлённое тело. Знает о дженниной любови к гранатовому вину, которое окрашивало ее грезы-воспоминания в огненные краски южного заката. Гранат, по легенде возникший из крови Диониса, питал ее томными вечерами, услаждая насыщенным терпко-сладким вкусом и прохладой в хрустальном бокале, опьяняя мягко и неуклонно. Но самым волнующим и пьянительным было предвкушение, которым она наполнялась в течение дня при мысли о маленькой мистерии предстоящего вечера в номере на окраине людского присутствия. Лиса, будучи дженниным желанным гостем, испытывала потребность изливать свои платонические чувства в неукротимом потоке музыки, изливавшейся из ее пальцев, когда она посвящала Ким ноктюрны, весь вечер доводя ее до пика наслаждения. Каждый раз насыщаясь сладкой терпкостью гранатового напитка, Лиса уносилась на мгновения к высшим сферам, возносясь над действительностью. И ничто еще ее не обезболивало так, как Дженни и ее губы в меланхолии. Руби Джейн — лисин транквилизатор в диком мире. В потоке ее вен сокрыта сверхзвезда. А потом следует плавное спадение дженниной брани, диминуэдно — медленное нисхождение. Томление между ними разрешается, брызжет солнечным восходом и остаются лишь напряженные гляделки. Полная тишина — тишь напрягшегося ожидания, дрожью, мурашками, морозом подирающего по спине. От звенящих, стенящих созвучий замирает, млеет, тает нутро. — Все в порядке? Лиса гибнет в альтовом и теноровом регистрах голоса Розэ, точно в смертной муке любви. — Конечно, милая. Лалисе нужно держать себя в руках. Делать вид, что все хорошо. Так просто. Но простота — это то, что труднее всего на свете; это крайний предел опытности и последнее усилие гения.

***

У Лисы голова кружится от прожигающего вкуса вина. Рецепторы отвергают все, что она кладет в рот, и будят тошноту. Мерзкую, затяжную тошноту, доводящую до тряски и следов на ладонях от собственных ногтей. Дженни — женщина-молчание, горькая усталость от слов. Она живет в таинственном мерцании расширенных зрачков. Ее голос подобен вуали, что повсюду заполоняет собой кухню. Лалиса косится направо. У Чеён руки — береза. У Чеён очарование на скулах и любовь в сгибах пальцев. Манобан смотрит, но не видит. Внутри головы чувствуется полость, вокруг глаз, и словно пальцы в ушах. У Розэ шашечная сеть света на бельме глаз и зеленая тень на спуске лба. Она так прекрасна, так незабываема. Лису заживо сжирает нéчто тянущее прямо в груди. Девушки говорят, но Лиса не слышит. Она бы много сказала, только много ли толку от этого, если тысячи слов превратятся в одну эпитафию. Черноволосая вздыхает тяжело и тут же давится: инородный объект мягко скользит по ее лодыжке, дразняще поднимаясь выше. Нет. Этого просто не может быть. Манобан краем глаза замечает, как дженнина нога медленно ласкает ее тело. Дженнина восхитительная нога, выкованная в страхе и подчинении, разящая правильностью костных соединений. Лиса сходит с ума. Вдруг она оказывается одна в мире. Видит все это с высоты духовной крыши. Видеть значит быть на расстоянии. Ясно видеть значит остановиться. Анализировать — быть чужим. Она чувствует себя такой уединенной, что ощущает расстояние между собой и одеждой. Лисе признать реальность формой иллюзии, а иллюзию — формой реальности столь же необходимо, сколь бесполезно, потому что Дженни настойчиво ее гладит, наплевав на все. Этот вечер становится черной подкладкой неизвестного костюма. Лиса размышляет чувствами и думает осязанием. Ее тело — скрытый крик. Ее сердце бьется так, словно говорит. Дженни глазами чертит карту звездного неба пятнами гранатовых зерен. Полумесяцы залегают под глаза блеском серебрянных теней. Хочется коснуться их пальцами. Кипяток дырявит щеки. Кажется, что он льется за шиворот, обжигая спину разводами. В терпении Лиса преисполнилась. Под столом Манобан надавливает ломким пальцем на синяк у коленки, размазывая чудовищную желто-зеленую синеву. Зубчики в наручных часах встречаются и расстаются, пока Лиса продавливает коленный сустав в противоположную сторону. У Манобан тарелка болотно-зеленая, небольшая, чарующая. Любимый цвет Розэ — зеленый. У Манобан на кончике указательного пальца левой руки темно-красная, жгучая ранка. Красный — любимый цвет Дженни. Дженни обладает той очаровательной высотой плеч, какую можно видеть на старинных миниатюрах. Дженни холодна и немного свысока любезна. Дженни — темперамент, властность, презрение к людям, страсть к разнообразию. Дженни — Мельпомена. — Конечно, Дженни, тебе стоит остаться на ночь. Ты же не против, Ли? Лисина мысль прозрачна, как скелет, без плотских тряпок иллюзии выражения. И фраза, которую она бросает в ответ, рождается из материала, находящегося в партере ее сознания: — Конечно. Ей это, должно быть, просто снится.

***

В истинных формах вещей, в том как мир устроен на самом деле, есть нечто принципиально нечеловеческое, нечто чуждое нам, как отдельным конечным существам. Поэтому встреча с истиной переживается нами, как страдание. Страдание нашей плотской составляющей, которая несовместима с бесконечностью. Поэтому мы страдаем, чтобы вырваться из стратосферы наших мелких локальных устремлений и выпрыгнуть на безличный уровень. Лиса страдает. Лисе тяжело переваривать. У Лисы катастрофа. У Лисы дилемма и полное отсутствие контроля над ситуацией. Лиса ведь любит. Обеих любит до дрожи, до боли, до посинения, до головокружения, до тряски, до остановки пульса. Но к каждой это чувство такое разное, что разрывает по швам. Любовь к Розе — это бабочки, расплавленный воск, ленивое утро воскресенья. Любовь к ней выделяет Лису, как специфический предмет. Делает из вещи личность. Любовь к Дженни — это кляксы, пролитые чернила, молнии, сладкие яблоки и улыбки. Это трансценденция, выход за пределы. Любовь к Дженни — это страсть, аффект. Платон говорил, что в какой-то момент страсть необходима, чтобы воспарить к возвышенным истинам. Без страсти не попасть в сферу бесстрастного, разумного. Страсть — это все то в душе, что опускает ее вниз, то есть все то в ней, что не возвышает ее к истинному бытию. Любовь — дьявол: нет другого злого духа, кроме любви. Она искусила Самсона, а он был замечательным силачом. Она соблазнила Соломона, а он был подлинным мудрецом. Стрела Купидона была слишком крепка для геркулесовской палицы. Любовь уничтожила всех. Любовь, в конце концов — итог случайного хаоса. Это катастрофа. Дженнино отсутствие самым блядским образом язвит в ней кратеры. То, что вытеснено, стремится вернуться. За неимением Дженни в окружающем пространстве, Лисе не оставалось ничего, кроме как стать ею. Лиса рассуждает, рассудок презирая. В мозгу неистощимых фраз побег. — Мучает бессонница? Лиса моргает два раза и видит: скальпелем за беспокойный мякиш зрачка, вниз по зрительному нерву, вниз-вниз-вниз, раздирая и врезая целостность не осознавшего себя безвиденья, до подкорки, до податливого к уговорам умозрительного центра — дженнин образ. В ее глазах терновый венец революции. — Тебе не стоило здесь оставаться, — обращая слова в звуки, Лисе кажется, что она теряет их значимость. Манобан украдкой глядит на нее, притворяясь, будто интересуется видом за ее плечом, хотя на самом деле ничего, кроме ее строгого и вместе с тем расслабленного профиля ровным счетом не замечает. Вязкая мысль пробегает по корке сознания: "Интересно, мне когда-нибудь будет достаточно?" — Правда? — Ким выглядит как магнетизм — физическое притяжение, — мне казалось, что ты рада меня видеть. Лиса тоскливо взирает на зловещий изгиб дженниных бровей, на обуглившиеся ошметки в ее зрачках, и вдруг, присматриваясь к папоротнику ресниц, видит, как будто в застывшем кристалле вечности выкидывает свои фортеля само время, прочерчивает сквозь сутолоку хаоса дьявольские прямые, творит иллюзию высоты и выдает блажь за неотвратимость. Дженни к ней приближается издевательски медленно, как бы давая возможность убежать. Подходит близко-близко, наклоняется к сидящей Манобан и шепчет: — Скажи мне — и я уйду, — Дженни обладает способностью играться словами. Помещать каждое в сферу по размеру, менять местами, подкидывать, жонглируя. Рассматривать сферы на свету. Создавать картины из переливов. Позволять словам дышать. Ким загоняет Манобан в клетку, с двух сторон перекрывая дорогу руками. Лиса сейчас на собственной кухне в чертовой клетке. На кухне, где каждое утро завтракает со своей женой. Дженни стоит, сквозняком смятая, расстоянием из памяти смазанная. Ей нет места рядом с Лисой сейчас, ей не было места рядом тогда-всегда. Лиса никогда ее больше не полюбит, искренне. Но сегодня, почему-то, от слабости, так хочется. У Лисы внутри все сырое, как если натереть его на терке пальцем. Это разрозненный беспорядок образов. Это больно. Ким медленно-медленно на чужие колени садится, руками-змеями лалисину шею обнимая. Объятия, совршенно ненужные, по близкому-далекому лишние. Пять минут против времени. Всех оборотов больших стрелок на них не хватит. Дженни пахнет медом, орехом и табаком. Если смешать цвета, то получатся ее волосы. Ее губы близко-близко. Они все в трещинах, они совершенны. — Молчание — знак согласия, — Ким хмыкает и целует. Пропасть между их ртами неумолимо сокращается, целуясь, они образуют единое горло, позволяя друг другу дышать. Ким целует на свой лад, целует так, как надо ей. Целует, целует, целует, лелеет всё лисино существо, боготворит нежную кожу полости рта, поклоняется ей, растворяется в ней, принадлежит только ей. Створки губ ее вскрывает губами. Манобан остается только ломаться и ломаться, пока от нее ничего не останется. Я бы назвала это кровоточащей раной, но у раны есть границы, а это больше похоже на испарение, не оставляющее следа. Раньше Лиса думала, что всему есть предел, а сейчас заново изобретает себя каждую секунду. Дженни гладит ее по щеке, и Лиса превращает шершавую руку в лед. Лисе кажется, что Дженни ледяная, потому что она приклеена к ней губами, как смерзаются горячие языки с холодными столбами. Их любовь — процедура порождения истины. Они стекают друг по другу от разврата. Целуются на Вы. Слыша, как колотится в груди сердце, Лиса думает, что от поцелуев, возможно, умирают. Лисино тело — зигзагообразное безумие. Ее распятая поза — всех смыслов жестокое полоумие. Затекшие руки и ноги — бардовая палитра художника, вольнодумие. Лиса перед собой видит стихии: дженнин голос, дженнины руки, дженнины губы. Лиса трепещет, и общий трепет приобщается вселенной. Ей хочется вынести за скобки общего множителя, соединяющего ее, запах морозной вишни, жар, жемчужную пыль. Дженни, запуская пальцы в волосы брюнетке и сжимая их в кулаке, поворачивает голову Лисы набок, чтобы открыть себе доступ к шее. Опускается и касается губами нежной кожи, а потом прикусывает, слыша, как Лиса издает тихий стон. От этого звука низ живота наполняется жаром. — Сильнее, — еле слышно просит Манобан, и Ким, слушаясь, прикусывает сильнее, от чего с губ срывается стон громче предыдущего. — Ненавижу тебя, — шипит Лиса. Там, где Дженни касалась ее руками, до сих пор разряды идут по коже. Что может быть дороже и слаще памяти? Что может быть тяжелей ее же? Лиса — пауза между ударами дженниного сердца. На ее теле нет ни единого следа, кроме разводов вен и корявой полосы шрама меж обручей ребер: холодная полупрозрачная оболочка. Дженни — оплавленный символизм, Дженни — кипящая в венах ржа. Дженни мокро целует в шею, щупая пульс языком. Отсчитывает пять ударов и кусает, ногтями царапая чужой живот. Дженнины очи воют в преддверии. Реликтовый слой любви покрывает их позолотой. Ким после себя оставляет болезненно-кровавое клеймо. Темные воды глаз ее цвета ночи разливаются в лисиной неспокойной груди. Лиса — желающее существо. Желание — то, что открывает нас другому. Желание — то, что поддерживает жизнь и то, что направлено на другого, открывает ее другому. У Лисы перед глазами наборы существительных впиваются в кожу и текут линейкой: дезориентация, дрожь, жар, разрядка, желание, гу-бы. — Я скучала, — Ким мурлычет и стягивает с Манобан одежду. У Лалисы страх заполнить собой пробел между незнакомых слов. Он с потенциалом встает поперек горла. Ким пересчитывает все косточки ее стана: раз два три, а дальше забывает счет. У Лалисы тихие жалобные стоны, обдающие ухо горячим воздухом; мольбы, в которых «пожалуйста» проигрывается каждые тридцать секунд. Дженнины губы горят, но это не мешает обхватывать ими соски, всасывать в себя и слышать над головой шипение сквозь зубы. Им нужно касаться друг друга нежностью искренних слов. Семантика рассыпается как пляжный песок. Мысли складываются в конфетти. Из губ выплевывается хриплое: — Ниже. Ким ведёт, и она целует прямо над пупком. Лиса теряется в ощущениях, неконтролируемо царапая ногтями шершавую ткань на дженниной спине. Ей так не терпится почувствовать каждое прикосновение прямо под своей кожей, что она в нетерпении ведет плечом, пытаясь смахнуть тонкие бретели. Самоконтроль доводит до более жестокого срыва. Манобан через вкрапления в глазах разглядывает Дженни между своих ног. Она щекой трется о внутреннюю часть бедра и кусает. Кусает до космоса на эпидермисе. Ее язык медленно исследующий и щекочущий. Он доводит до предательского забытья. Настолько предательского, что пара карих глаз, наблюдающая за ними издалека, замыливается. Случай зачастую определяет нашу жизнь. Определил и лисину.

***

Рассвет на следующее утро показался ей первым в мире. Никогда этот желтеющий розовый цвет, перетекающий в жаркий белый, так не освещал землю, которая, полная остекленными глазами, смотрела на тишину, приходящую со все нарастающим светом. Никогда не было этого часа, ни этого света, ни этого бытия. Они больше не спали. Они лежали в часовом механизме тоски, стрелки сгибались, как прутья, и отлетали назад, и время хлестало до крови. Глаз один Лиса вкладывала в лоно солнца, а другой вплетала в дженнины волосы. Запальным шнуром плела между ними вскрытые вены. Она очнулись в синтетическом нигде. Все, кроме Розэ. Розэ ушла еще ночью. Когда Манобан нашла аккуратную записку с изящными переплетениями чернил, которые создавали родной почерк, Розэ была далеко. Заметка №38 Я не понимаю, как ты могла так поступить со мной. Как ты могла отказаться от всего, что у нас было, и решить, что это больше не то, чего ты хочешь. Я не понимаю, как ты могла причинить мне боль, как сделала это, когда моим единственным намерением было любить тебя, заботиться о тебе, быть рядом с тобой в хорошие и плохие времена. Я бы сделала всё это для тебя, потому что я хотела быть с тобой и быть счастливой с тобой. Но теперь я понимаю, что это было не для тебя, и это больно. Это очень больно. Мне кажется, что даже если ты правда станешь лучше, или тебе дадут статус святого за свершения добрых деяний, все мое сущее продолжит отторгать тебя. Потому что в моих глазах ты упала без возможности воскрешения. Надеюсь, ты прочтешь это, мое сладкое горе, и примешь в дательном падеже — не трать жизнь на города без моря и не говори, что любишь, когда не любишь уже. Rosè. Возможно, Розэ оказалась стеклянной. Однако стекло хрупко только до тех пор, пока не разобьется. Потом оно становится острым. В ноябре, перед рождением молодого месяца, происходит много мерзостей. Зима готовит свою личную пьесу. Но пока холод еще не синоним игры во смерть, люди умирают от любви. Ночь в тот день была ужасная, ноябрьская, мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками. Ветер выл в опустелых улицах, задорно потрогивая тощие фонари, которые в свою очередь вторили его завываниям тоненьким, пронзительным скрипом. Шел дождь и снег разом. Прорываемые ветром струи дождевой воды прыскали чуть-чуть не горизонтально, словно из пожарной трубы. Мысль терялась в скромном шелесте упавших листьев. Голос стирался шумом деревьев, а облик мерк в палитре парка. Разбитое сердце и осеннее солнце не могут прижиться вместе. Рано или поздно одно вытеснет другое, и никто уже не знает, кто выиграет на этот раз. То, что ты чувствуешь требует мгновения. Когда оно проходит, страница переворачивается и история продолжается. Но не текст. Тишина исчезла в пустоте, растворившись в шуме. Не было больше правды, постправды и всего остального. Впрочем, отпала необходимость и в постиронии. Люди больше не спрашивали, как дела, а другие им не отвечали, что все хорошо. Исчезли планы. Мечты. Настоящее. Прежнее будущее. Больше нет точки опоры. Привычная палитра стала более скудной. Осталась только неопределенность. Шум. Беспокойство. Лиса в тот день больше не вставала. Лиса только умирала, тихо лежа на пледу. Солнце теперь вставало наоборот. Месяц повесился вкривь и вкось. Облака плыли не туда. Пропасть воспоминаний пропахла дождем и картечью; карамельками и щеками, горящими от пощечин. Лиса больше не разговаривала. В голове был водоворот одной фразы: прости меня.

Как сад заброшенный, поросший сорняками, Мир, что во власти грубых и вульгарных сил, Мне стал противен.