Боль внутри

Ривен не помнил, кто сказал ему, или он услышал это в непрекращающемся шепоте в коридорах. Он не помнил, как оказался здесь — сидящим под деревом за барьером, с зажжённой сигаретой в одной руке и неоткрытой бутылкой водки в другой. Беатрикс была мертва. Себастьян ее убил, когда она пыталась помочь. Сразу после того, как она спасла Ская. После того, как предала их всех. В голове не укладывалось — всё это было слишком сложно для него, даже когда он был трезв. Особенно когда трезв. Его голова была достаточно ясной, чтобы понять, что всё вокруг стало расплывчатым, а руки дрожали от желания выпить. И все же он не открыл бутылку. Он не знал, что должен был чувствовать. Он даже не был до конца уверен в том, что действительно чувствовал. Он небрежно зажал сигарету между пальцами и попытался разобраться в беспорядке в своей голове между затяжками. Он был зол на Беатрикс, за все, что она сделала. На Себастьяна, за то, что он убил ее. На Блум, в первую очередь за то, что она поставила их в эту ситуацию. На себя, потому что, какого хрена, ему было так чертовски грустно? Его глаза защипало и он уставился в землю. Что бы он ни думал о Беатрикс, что бы он ни знал о ней сейчас — о её предательствах и манипуляциях, — он любил её. Их пара была обречённой, словно взрыв по таймеру, ожидающий, пока пройдут секунды, прежде чем разнести вдребезги всё в радиусе своего действия. Но она также была первой, кто заставил его почувствовать, что он не безнадежен, первым человеком, который сел рядом с ним и затянулся косяком вместо того, чтобы читать ему нотации по этому поводу. Он выругался себе под нос, проводя одной рукой по лицу, а другой поднося сигарету ко рту. Он почувствовал дым в легких, привкус в горле, такой неприятный, но такой заземляющий, один из его единственных путей к спасению. Листья захрустели под тяжестью ног поблизости, и если бы ему было хоть немного не все равно, он мог бы посмотреть вверх. Как бы то ни было, он просто наблюдал, как пепел осыпается с другого конца сигареты. Человек сел рядом, подвинув бутылку с алкоголем, чтобы освободить место для себя. Затем он поднял глаза, готовый проклинать того, кто нарушил его покой. Муза сидела рядом с ним, ее радужки слегка порозовели, и он почувствовал, как внутри у него закипает ярость. — Не лезь в мою чертову голову, фея разума, — сплюнул он. Обычно, когда люди испытывали на себе его гнев, они сразу отступали. Но точно не Муза. У нее был свой собственный огонь, решимость, которая соответствовала язвительности его слов. — Это довольно сложно, когда ты буквально транслируешь свои страдания, — она нанесла ответный удар. Он свирепо посмотрел на неё, но затем просто откинулся назад, снова прислонив голову к дереву. У него не было на это сил. — И не называй меня феей разума. Он просто проигнорировал ее, сделав последнюю затяжку, а затем бросил остаток сигареты на пол, раздавив его носком ботинка. Они посидели в тишине еще пару минут. Все те же мысли о Беатрикс все еще крутились в голове Ривена, тот же гнев на себя за то, что он расстроился из-за этого. Они должны быть довольны, что все закончилось, верно? Он должен быть сейчас под кайфом и праздновать, вместо того, чтобы сидеть здесь, курить табак и пытаться сдержать слезы, которые действительно хотят выйти наружу из-за какой-то девушки, которая обошлась с ним, как с дерьмом. Он как раз подумывал о том, чтобы достать из кармана куртки еще одну сигарету, чтобы успокоить мысли в голове, заглушить зуд в руках, когда чья-то рука схватила его за запястье. Он замер. — Это нормально, — Муза заговорила снова, ее голос был тихим, но уверенным в своих словах. — Я имею в виду, грустить из-за Беатрикс. Я знаю, ты любил ее, несмотря ни на что. Он оставался неподвижным еще секунду, прежде чем выдернул руку из ее хватки и, спотыкаясь, поднялся на ноги. — Заткнись! Ты ничего не знаешь! — закричал он, сам удивляясь яду в своем голосе. — Держись подальше от моей головы! Но Музу это не остановило, она сама поднялась на ноги. — Мне не нужно быть в твоей голове, чтобы знать, что ты чувствуешь себя дерьмово из-за этого, Ривен, — она была спокойна, что странно контрастировало с его гневом, и, несмотря на то, что она была намного ниже его ростом, ее присутствие ощущалось сильнее, чем ее физическая форма. — Но ты должен знать, что все в порядке. Он понял, что она действовала осторожно. Одно неверное слово заставило бы его сбежать, и она это знала. Он отступил назад, а она осталась на месте, давая ему пространство, которое он искал. Слезы снова подступили к его глазам. Ее слова словно дали его телу разрешение на то, в чем он себе отказывал. Слезы навернулись на его глаза, заставляя его зрение плыть. — Оставь меня в покое, — пробормотал он. Все сопротивление покинуло его тело с глубоким выдохом, и он рухнул обратно на то место, где сидел до этого, прислонившись спиной к дереву. Его плечи наклонились вперед, а колени плотно прижались к груди, сделав его невероятно маленьким, учитывая его размер. Муза присела на корточки в паре метров от него и молча наблюдала, как он безуспешно пытался взять себя в руки. Непрошеная слеза скатилась по его лицу, и он поспешно вытер ее. Но это действие было тщетным, так как за ним последовало еще больше слез, стекавших по его щекам, и он опустил голову на колени, пытаясь скрыть это от феи, сидящей перед ним. Муза наблюдала, как он постепенно разваливается на части, не зная, что она должна была сказать или сделать. Когда она искала его, то не думала, что увидит это. Гнев был ожидаем. Но точно не то, как его плечи сотрясаются от ужасающе тихих рыданий, как будто он долгое время практиковался страдать, почти не издавая звуков. Внезапно его барьеры в голове обрели больше смысла. Кто-то сказал ему, что испытывать эмоции нельзя, что он не должен плакать, а если и будет, то должен делать это бесшумно, скрываясь от посторонних глаз. И он умел это в совершенстве. Она уже знала, что прикасаться к нему было плохой идеей, его предыдущая реакция заявила ей об этом. Она подалась вперед, пока не оказалась так близко, как только могла, не прикасаясь к нему. — Все будет хорошо, Ривен, — нежно пробормотала она, отчаянно пытаясь разобраться во всех эмоциях, захлестнувших ее голову, стараясь найти свои собственные. Его отчаяние было сильным, всепоглощающим, его гнев и горе заполонили весь разум. Смущение затаилось в глубине комка эмоций наряду с мощной ненавистью к себе, которая разбила ей сердце. Она крепко зажмурила глаза, борясь со своими собственными эмоциями, со своими собственными слезами. Основное различие, которое она обнаружила между другими людьми и Ривеном, заключалось в том, что у большинства людей была одна или две эмоции. Но не у Ривена. Его разум был настолько громким, живым и разрывался от каждой эмоции постоянно. Ей было утомительно слышать это даже когда он проходил мимо, она не смела предположить, каково это — жить с этим. Этот полный хаос в его голове объяснял его поведение. Он чувствовал все донельзя сильно и никогда не позволял себе переварить ни единой крупицы из этого. Это также объясняло, почему он пил, курил и вел себя как кретин. Она не была уверена, сколько времени прошло, прежде чем его плечи перестали трястись, а прерывистое, тихое дыхание стало глубоким и непрерывным, как будто он только сейчас вспомнил, как дышать. Еще где-то минуту он не двигался, свернувшись калачиком, но затем, наконец, распрямился. Его глаза все еще смотрели на землю, а лицо было опущено, так что она не могла его видеть, пока он не провел по нему руками, стирая остатки своего срыва, и вытирая опухшие, покрасневшие глаза дрожащими кулаками. Затем, в конце концов, он поднял глаза. Он не смотрел на нее, просто позволил своим глазам неловко блуждать по пространству вокруг нее, пока рылся в кармане куртки и вытаскивал коробку сигарет и зажигалку. Она молча подождала, пока он закурит. Затянувшись, он откинул голову назад, медленно выдыхая дым. — Ривен, — заговорила она тихим голосом, не желая давить слишком сильно и нарушать покров тишины, который опустился на них. — Ты в порядке? — это был глупый вопрос, и она знала ответ, но это было единственное, что она могла спросить. Он просто издал смешок, дурной, лишенный юмора звук, и покачал головой. — Могу я прикоснуться к тебе? — он взглянул на нее, впервые за долгое время установив зрительный контакт, но почти сразу же прервал его. Он нерешительно кивнул, и она подвинулась, чтобы сесть рядом с ним, взяв его свободную руку в свою. Она все еще чувствовала дрожь, пробежавшую по его пальцам, но новая волна эмоций захлестнула его разум. Облегчение. Они посидели так несколько минут, наслаждаясь тишиной, она цеплялась за волну облегчения в его сознании, потому что это причиняло гораздо меньше боли, чем любая другая эмоция. — Она была сукой, — внезапно прохрипел Ривен. Его голос охрип от длительного молчания и плача, и он закашлялся в конце предложения. Музе не нужно было уточнять, о ком он говорит, освеженный гнев, становящийся все больше, ответил за нее. — Но я действительно любил ее. И она пыталась делать добро. Она спасла Ская, а потом умерла, — его голос снова сорвался, и он зажмурился, чтобы сдержать новую волну слез, которые грозились выйти наружу. — И я скучаю по ней, — последняя часть была просто шепотом, достаточно тихим, чтобы его можно было не заметить, если бы там, где они находились, не было так тихо. Муза крепче сжала его руку, не зная, что она должна была сказать, чтобы все наладилось. Не было ничего, что можно было бы сказать, ни единой фразы, которая помогла бы ему смириться со всем. Поэтому она просто предложила свое присутствие, и он принял это, держа ее за руку, а когда докурил сигарету, затушил ее о землю и положил голову ей на плечо. Какое-то время спустя еще несколько слез упали, намочив ее рубашку, но никто из них ничего не сказал. И когда он уснул, измученный эмоциями, которые слишком долго не позволял себе испытывать, она не стала будить его. Она наслаждалась тишиной в своей голове, потому что это означало, что он больше не чувствовал этого урагана чувств, которого было бы достаточно, чтобы утомить кого угодно, и осторожно переместила его в более удобное положение, положив его голову ей на ноги, а не на плечо, чтобы у него потом не болела шея. Они оставались так до тех пор, пока он не проснулся. Он понял, что эта была его первая ночь за долгое время, которая не была нарушена демонами. Она была воином, не пускавшим их в его мысли. Но он никогда бы не сказал ей об этом.