Огонь на ветру

Смуглая девочка в пестром платье как угорелая носится по пыльным тулузским улицам, дерется с уличными мальчишками, ловко таскает у зазевавшихся прохожих пузатые кошельки. Ветер поет в ее волосах, рыжих, как языки пламени, и совсем не поддающихся расческе. Дорожная пыль въелась в ее босые ступни, и девочка давно уже перестала считать ссадины и царапины, оставленные острыми камнями. Порой Серафине кажется, что этот город спит, спит уже много веков, с тех пор как здесь отгорели, отполыхали последние костры инквизиции, и только шумный юго-восточный ветер приносит порой нечто… В его песнях Серафина словно бы слышит странные, неведомые голоса — стоны страждущих, крики о помощи да серебристый женский голос, возносящий к небесам молитвы на отживших языках, в который то и дело вплетается голубиное воркование. В этом городе еще остались те, кто помнит и почитает великую Эсклармонду из Фуа, Раймона Транкавеля, убитого в тюрьме, — они словно присутствуют здесь, тени прошлого, бесплотные и бессмертные призраки. Серафина чувствует себя неуютно — как будто Они следят за ней, чтобы она была хорошей девочкой, не лазила по крышам, не воровала яблоки на рынке, не награждала подзатыльниками и затрещинами окрестных хулиганов, ходила в церковь и помогала матери в ее лавке. Но Серафина не может. Пламя в волосах, огонь в крови — а с Эсклармондой ее роднит лишь желание обратиться в птицу и улететь. Только не в кроткую голубку, символ смирения и добродетели… а в пеструю сойку, в яркую иволгу… или в соловья, чей голос разносится за несколько лье. Нет, только не в соловья. У соловья слишком простое, слишком серое оперение, а она яркая и пестрая. Рыжая. Огненная. — Моим отцом был цыганский музыкант, он играл на гитаре лучше всех в Севилье, и даже знатные дамы замирали, слушая его песни, — хвастается она, сидя по вечерам на крыше с Ги и Мишелем. — Почему же ты здесь, а не в Севилье? — не верит Мишель. — Не знаю, — девочка пожимает плечами и смотрит, как заходящее солнце окрашивает небеса пылающее алым. Алым, как языки костра, на котором сгорели монсегюрские еретики. Так говорит Ги. Он тоже слышит их, чувствует их присутствие. — Почему они не оставят нас? Почему они здесь? — Не бойся их. Они не причинят нам зла, они ищут только покоя. Для себя. * * * Однажды на улицах Тулузы появляется странная скрипучая повозка. Пестро одетые люди выскакивают из повозки, суетятся, зазывают прохожих, и Серафина не может не подчиниться зову любопытства. Ей хочется взглянуть, что же это за гости — может, ее отец, цыганский музыкант Пако, пожаловал, чтобы забрать ее из этого мрачного и пыльного города в солнечную и веселую Севилью? И Серафина уже видит себя в мечтах танцующей с веером на городской площади — роза в корсаже, пышные шелка горят алым пламенем на ветру… Но Пако здесь нет — это уличные артисты, играющие развеселый фарс, где прячутся, подсматривают, награждают друг друга пощечинами, целуются, ревнуют, мирятся, снова целуются… Это не призраки Раймона и Эсклармонды, это — она, Ги и Мишель, это люди с соседних улиц, такие же как они все. Живые. Счастливые. У них нет ни костров, ни виселиц, они не помнят, как пытали и казнили невинных. У них все хорошо. Любовь. Веселье. Счастье. Вечером она пробирается в повозку. — Что тебе нужно, девочка? — спрашивает удивленный женский голос, и Серафина узнает актрису, игравшую ушлую горничную. — Возьмите меня к себе, — Серафина не привыкла ходить вокруг да около. — Я тоже хочу быть артисткой. — Господин Тиран! — зовет «горничная», и полноватый представительный господин выползает из-под нагромождения старых подушек и лоскутных одеял. Тиран? Почему Тиран? У него доброе лицо. Короткий разговор в сумерках — и Серафина без сожалений покидает Тулузу с новыми друзьями. Добрая женщина — зовут ее Элоиза — приветствует новенькую и желает ей удачи в служении Музам, а кто такие Музы, пока еще только предстоит узнать начинающей актрисе. * * * У Серафины талант. Она красивая, яркая, страстная, на нее смотрят и ею восхищаются — такое внимание завораживает. Молодые люди внимательно следят, как рыжая красотка достает из-за корсажа платок, чтобы бросить его украдкой своему сценическому возлюбленному — и некоторые, она уверена, завидуют красавцу Леандру, которому достаются нежные взгляды и улыбки ее героини. Белокурая Изабелла, юная дебютантка, смотрит на них из-за полога, и краска заливает ее лицо — целоваться с юным героем предстоит именно ей, а не Серафине, и скромница готова поменяться с подругой и местами, и ролями. — Вперед, Изабель! Твой выход! — подбадривает подругу Серафина. И прибавляет: — Вы с Леандром будете красивой парой. — Мне кажется, ему больше нравишься ты, — замечает Изабелла, смущенно улыбаясь. — Он не в моем вкусе. У него светлые волосы, у тебя тоже. Вы больше подходите друг другу. Изабелла смущается, Серафина смеется — легко, заразительно, заливисто, беззаботно, даже самой себе не признаваясь, что втайне заглядывается на Леандра, что ухитрилась заметить черные корни его отросших волос, которые он зачем-то высветляет каким-то зверским составом. И что с какой-то затаенной тоской наблюдает, как этот крашеный прохвост пялится на дам в шикарных платьях, с ног до головы увешанных бриллиантами и изумрудами. Серафина знает, что, надень она парчу и золото, все то, что носят эти манерные чванливые фифы, она была бы в сотни, в тысячи раз краше их всех вместе взятых — но судьба несправедлива, и незаконная дочь тулузской торговки в их глазах ничтожна. И в глазах Леандра тоже… Конечно, куда ей до расфуфыренной маркизы де Брюйер? Вроде и не уродина, но зачем она столько мушек на себя налепила — выглядит так, будто у нее оспа. — Не пробовал эти мушки соединить? — Ее словно черт тянет поиздеваться над пассией Леандра. — Может, картинка получится? Или зашифрованное послание? Надо же, у него хватает бесстыдства хвастаться, что маркиза назначила ему свидание… Нет уж, милый, хвастаться будешь, когда подвязку с ее ноги добудешь. Если, конечно, свидание состоится… И не будь она собой, если не приложит все усилия, чтобы свидание сорвалось. Не представляешь ты, крашеный пижон, насколько далеко может зайти женская месть… Маркиз де Брюйер полноват, но собой недурен — уж точно получше своей благоверной, а еще он откровенно заглядывается на Серафину, восхищается ее кудрями цвета пламени, ее грацией и изяществом. И Серафина дает ему понять, что знаки внимания ей нравятся. Он тянет ее в постель — ушлый соблазнитель привык действовать быстро. Но Серафине удается еще долго морочить ему голову и наконец, выбрав удачный момент, выдать ему Леандра и неверную супругу — этот болтун еще и доложил, в какой беседке маркиза назначила ему свидание… * * * — Зачем вы побили палками бедняжку Леандра? — шепчет Серафина маркизу на ухо, все еще убеждая саму себя, что крашеный пижон для нее ничего не значит. Они устроились вдвоем в мягком кресле, Серафина, не думая о приличиях, сидит у маркиза на коленях, прильнув к нему и склонив голову ему на плечо. Она должна бы поцеловать своего знатного поклонника, но что-то ее останавливает — чувство вины перед Леандром? Или нечто большее, чем чувство вины?.. Он первый целует Серафину, но она не хочет отвечать на его поцелуй — словно комок подступает к горлу. — Не слишком ли вы горды для комедиантки, мадемуазель? — смеется маркиз. — Вы ожидали, что я окажусь другой? — Она вскакивает, высвободившись из его объятий, отходит к стене и сверлит маркиза своим острым темным взглядом. — Думали, все актрисы сговорчивы? Доступны? «Или же вы уверены в своей неотразимости настолько, что не понимаете, что не каждая девушка жаждет оказаться в ваших объятиях?» Возможно, при других обстоятельствах она и увлеклась бы этим человеком, но — слишком хорошо помнит, что сделал он с Леандром. Ах Леандр, Леандр… кому ты сейчас морочишь голову? А еще — слишком наблюдательна, чтобы не замечать, как относятся к ней знатные дамы вроде Иоланты де Фуа: ах, это та актрисулька, любовница маркиза, нет, она, конечно, красотка, но настоящей дамой ей не стать. И по правде, Серафина не очень-то хочет превращаться в «настоящую даму»… Ветер в лицо, дорожная пыль, танцы на раскаленной крыше — ее стихия. Все то, что у нее было раньше и чего она лишена теперь, а в тех пышных юбках, которые она носит сейчас, залезть на крышу можно, только оторвав к чертям все лишнее… …Серафина распахивает окно, ощущая порыв свежего летнего ветерка и щурясь от солнечных лучей. Как давно она не встречала рассвет, не просыпалась с первыми лучами солнца… а все дурацкая привычка маркиза дрыхнуть до полудня. Птицы не поют в неволе… За окном — все те же давно надоевшие геометрично подстриженные деревья, аккуратные кустики роз… а ей всегда было милее луговое многоцветье и разнотравье. И где-то неподалеку — стук колес да свист кнута, подгоняющего лошадей… звуки до боли знакомые, такие знакомые, что, кажется, выскочила бы сейчас в окно да выпорхнула на волю из золотой клетки… Она ведь на самом деле не этого хотела… она ведь Леандру в ответ на его похвалюшки хотела доказать, что может зайти еще дальше. И ощутить свое превосходство и над ним, и над этой пошлой жеманницей в мушках — потому и жертвой своих чар выбрала мужа этой противной дамочки, ну а теперь… увидятся ли они когда-нибудь вообще?.. И пусть не увидятся. А она все равно отсюда сбежит. Выберет удобный момент и сбежит. Она артистка, а артистка должна быть свободна… …Скрип ворот, звуки голосов, и в голосах этих чудится нечто знакомое. Не может быть... Сбежав вниз о лестнице, Серафина застывает в изумлении. Тиран, Изабелла, барон, Блазиус, дуэнья… И Леандр, конечно. Такие встречи бывают только в сказках да в глупых галантных романах, которые читает треклятая маркиза. И все же… это правда, и они здесь. Все. Здесь и Серафина. Счастливая, как никогда. Она видит, как Леандр мило улыбается ей, и, не помня себя от счастья, она восторженно бросается ему на шею и на миг замирает в его объятиях. Она обнимает его — и не хочет вспоминать о своей глупой ревности. Сейчас это все просто неважно. * * * Серафина свободна и счастлива — все та же повозка, дорожная пыль, кочевая жизнь, деревянные раскрашенные декорации, повторяющиеся из пьесы в пьесу дурацкие шутки, пощечины на сцене… может быть, это пошло и глупо, но это то, что она любит. Это ее жизнь. И всякий раз, когда ей хочется пожаловаться на трудности, на холод и голод, она напоминает себе о золотой клетке — особняке де Брюйер. Сейчас лето, и они с Леандром гуляют в полях до самого заката. Он вплетает ей в волосы ромашки, она шутливо изображает светскую даму, передразнивая и манерничая и заставляя Леандра ярко и весело хохотать. А иногда они просто молчат. Потому что есть вещи, которые в словах не нуждаются.