grasshopper

the smiths – stretch out and wait

🌌

Тэхен знает ещё из фильмов – школьные вечеринки никогда не заканчиваются простым возвращением домой, когда ты главный персонаж. И этот случай не исключение. Альфа потягивает приторный пунш из пластикового стаканчика, облокотившись о прохладную стену рядом со столиком, где стоит стремительно пустеющая чаша. На удивление, ядерно-красная жидкость не отдает привкусом алкоголя, но это совсем не значит, что по венам сливающихся в единое пульсирующее нечто подростков не течет дешевое вино и низкосортное пиво вперемешку с украденным из запаса родителей виски. И прямо сейчас его личная катастрофа, она же благословение и древнее проклятие, что наверняка досталось в наследство от прапрадеда, насолившего потомственной ведьме ещё где-то в норвежских лесах, – танцует в лучах искуственного бога, наполовину скрытое в фальшивом тумане. Чонгуку семнадцать. У него пылающие от танцев щеки, россыпь звёзд под влажными глазами, карамельный тинт на растянутых в улыбке губах, и сотни спутанных первой влюбленностью мыслей. В этой полупьяной толпе, что переплетается с заколдованной музыкой, он чувствует себя до головокружения свободным, почти всемогущим. Потому что между его тонких пальцев надежно зажато внимание того, кто сводит внутренности опасными спазмами. Омега тянет невидимые нити, приковывая взгляд мужчины к каждому своему движению. Тэхен очарован, и отказывается продолжать отрицать этот факт. Омега выбрал образ снежных пиков Мак-Кинли. Белая блуза с рукавами фонариками и кружевом у воротника, такого же цвета джинсовые шорты, доходящие до середины худых бедер. Когда-то насыщенно фиолетовые кудри вымылись в молочный пурпур с отросшими темными корнями. Лежат беспорядком, укрощенным пластмассовыми заколками-крабиками из канцелярского магазина через дорогу от школы. Шли в подарок к клею и ножницам. У Чонгука репутация странноватого тихони с сотнями цветных стикеров на страницах жухлых книг. Замкнутый в себе любитель букинистики; натянутых выше, чем нужно по уставу, гольфов и неловко нанесенной на персиковые губы помады всевозможных оттенков, что к окончанию уроков неизбежно смазывается и остается на кромке тэхеновых стаканов. Омега никогда не пользовался популярностью из-за отстраненности, которую многие скидывали на склонность к интроверсии. Но Тэхен замечал, как тот всё равно собирает на себе заинтересованные взгляды. Природное обаяние и красоту сложно скрыть, даже если упорно щетиниться. Тэхену просто не повезло встретить своего истинного не среди учительского коллектива, где-то случайно на улице или в магазине. Его предназначенный сидел за партой, что-то усердно выцарапывая на ней ручкой. Запах был совсем слабым, но Тэхен всё равно смог уловить его сквозь сплетение чужих, бушующих гормонами и предвкушением. И принадлежал он Чон Чонгуку, старшекласснику и официально самым быстрым ногам школы. Омега состоит в команде по легкой атлетике и неизменно выигрывает соревнования по бегу с препятствиями. Тэхен убедился, что преодоление правда его конек. Кузнечик. Прыткий и скрытный. Прозвище, за которым родное имя почти затерялось. Даже все учителя называют его исключительно Кузнечиком. У Тэхена уже плывет зрение от мигающей светомузыки, и кружится голова под адской смесью природных запахов, едкого пота и навязчивого парфюма. Если по ту сторону и существует чистилище – то оно выглядит именно так. Найдя себе замену, Ким выходит из марева актового зала в прохладу кабинета напротив, чтобы не потерять сознание. Садится на скрипящий стул за первой партой и прижимается лбом к холодной поверхности. Но желанному одиночеству не суждено сбыться. – Там твоя нимфетка пытается накуриться вместе с одноклассниками за школой. Юнги, преподаватель химии, тоже к своему сожалению поставленный на дежурство, кидает это с фирменным безразличием, что уже давно отточено космическим холодом. Тэхен устало вздыхает, вымотанный окончанием учебной недели и тахикардичным ритмом подростковой жизни, за которую и вынужден отвечать. Поэтому приходится плестись по плохо освещенным в целях экономии коридорам и по засыпанному листьями двору. Жухлые обрывки деревьев тоскливо шуршат под подошвой кроссовок, пока чуть в отдалении громко хохочут школьники, обмениваясь ругательствами и раскуренными косяками. Настоящее веселье здесь, среди сырых, исписанных непристойностями и стихами стен заброшенного технического здания, а не в душном зале под надзором учителей. Тэхен ещё не доходя чувствует запах каннабиса и дешевых сигарет. Чонгук среди разношерстной толпы сверстников – осколок траура, призрак в белом. Что-то инородное, будто истеричный мазок кисти сошедшего с ума художника по уже законченному полотну. Снова в тумане, но теперь бесцветном. Итальянское возрождение в мягкой дымке. Кузнечик давится первой затяжкой, стоит тэхеновой ладони лечь на его острое плечо. Альфа мысленно режется об него, и алые капли его крови пропитывают белоснежный батист. – Дисклеймер: наркотики вредят вашему здоровью, и школа категорически осуждает их употребление на её территории, – заученный механический тон строгого преподавателя, которым нужно казаться, чтобы тебя не сожрала толпа гормонально нестабильных полу-детей, полу-взрослых. Десятки пар зашуганных и наглых глаз устремляются на его высокую фигуру. Бутылки и жестяные банки прячутся под ветровками, за спинами, а самые отчаянные молниеносно отправляют их в импровизированное мусорное ведро из горелого бака. Опрометчиво, учитывая то, что достать алкоголь не так уж легко, когда тебе шестнадцать с половиной. – Значит, за её пределами мы можем делать что хотим? Прокуренный, ломающийся голос нашедшегося смельчака. – Весьма догадливо. Поэтому советую свалить до того, как сюда придет директор Чон. Юнги-щи наверняка уже где-то на подходе к двери его кабинета. Тэхен добрый полицейский. Насколько вообще может быть полицейским. 🌌 Тэхен не понравился Чонгуку с первой встречи. Во-первых, новому учителю было не плевать на них, как всем остальным. Это раздражало. Во-вторых, Тэхен был единственным, кто понимал его корявые строчки на всех доступных и недоступных поверхностях. Ну, то есть реально понимал. А Чонгуку слишком нравилось быть непонятым– так его одиночество оставалось цельным, без надломов в виде чужой искренней заинтересованности. Проблема лишь в том, что Чонгук обманывал себя. Тэхен не может не нравиться. Вот такая незамысловатая магия темных кудрей, мягкой геометричной улыбки и кремовых рубашек. – Стоит мне хоть немного коснуться этой сраной "подростковой" жизни, вы сразу тут как тут, – Чонгук закатывает глаза, как только застуканные школьники рассыпаются по более незаметным углам. Забирает из рук Кима стаканчик, который тот забыл оставить в зале, и выпивает до дна, до того, как мужчина успевает сказать хоть что-то. – Вы снова забрали мой первый поцелуй, – блики от искуственных звезд на омежьей коже оставляют мелкие ожоги на тэхеновой. – Непрямой не считается, – играть не хочется, но выхода из игры не наблюдается. Его заперли худые пальцы, увешанные колечками из разноцветного бисера. – Вы ведь сами говорили, что всё будет постепенно. Я делаю первые шаги, – пухлая нижняя губа, как всегда обветренная, трескается под напором пошлого жеста. Они шагают семимильными. 🌌 В пустом классе темно, пахнет мелом, моющим средством и деревом. Меж готовых отправиться на списание парт гуляет затихающий гул прошедшего дня и мечутся проглоченные признания – липнут к оставленным мятым бумажкам цвета слоновой кости и растекаются по ним невидимыми чернилами. Тэхен закрывает жалюзи, по привычке вытаскивает фантики из горшка с белой фиалкой. Серебристые обертки шуршат в ладони и отправляются в мусорное ведро под учительским столом. На последнем уже сидит Чонгук. Внимательно рассматривает портреты мертвых писателей на противоположной стене. Ещё несколько часов назад за этим столом сидел Тэхен. Сгорбившись, проверял кривые сочинения с анализом пьесы Метерлинка. – Придется потерять девственность на глазах у Хэмингуэйя и Фицджеральда, – Чонгук по нервной привычке надкусывает и без того обгрызанный ноготь. Черный лак снова скалывается. – Ужасная банальщина, согласись? – у Тэхена ноют кончики холодеющих пальцев. – Кошмарная. У Кузнечика привкус бархатной карамели, водки и переспелой вишни. Тэхен добавляет к этому ансамблю горечь своих сигарет и скисшую сладость самодельного пунша. Они звонко стукаются зубами и смех пропадает меж губ, которые так и норовят растянуться в улыбке. Первый поцелуй Чонгука нескладный, сбитый глухим хихиканьем, и от этого самый лучший. Раскушенная губа кровит и щиплет, когда горячий язык мажет мокрой лаской прямо по трещине. У омеги живот сводит. – Как думаешь, Френсису нравится? – рукавом вытирает струйку крови у подбородка, пока Тэхен пытается расстегнуть мелкие пуговицы на его блузе. – Не знаю, – жмет плечами и продолжает оголять всё больше веснушчатой кожи и подвеску с полой луной. – Но это неплохое разнообразие, когда ты пыльный умерший портрет, вынужденный торчать здесь уже десятый год подряд. – Ты бы хотел стать памятью на кусках бумаги в "важных" кабинетах? – Нет. Мне будет достаточно надгробной плиты и моей страницы в соцсетях. – Очень амбициозно. Тэхен водит ладонями вдоль раздетого позвоночника, раздирает кожу об острые выступы, сжимает окровавленной нежностью тонкую талию. Поцелуи больше не хранят в себе ломкое целомудрие. Теперь только горячая влага ртов и тесно скользящие языки. Здесь все проигрывают отмененный турнир за изжеванные прошлыми жизнями сердца друг друга. Младший ощущает знакомый жар между бедер и то, как ткань белья начинает липнуть к телу колкой щекоткой. – Дотронешься до меня? Там. Жгучее стеснение перекрывается чистейшим любопытством. Румяные щеки и безумный блеск обсидиана в распахнутых глазах. – Пока ты не свел меня с ума – да. Тэхен расстегивает молнию чонгуковых шорт, оголяя полоску белья молочного оттенка. Ныряет пальцами меж разведенных бедер, прямо ко влажному теплу, что растекается по плотно прижатой к половым губам бесшовной ткани. Судорожный вдох, и в омеге распускается первый стон. Чонгук пытается свести избитые коленки вместе, не справляясь с мощью этого подкрадывающегося ощущения, хоть он уже касался себя до этого. Но одно дело – собственные, нежные, тонкие пальцы, ласкающие быстро, не в силах растянуть удовольствие. И совершенно другое – длинные, узловатые пальцы альфы, размеренно оглаживающие. Невозможность контроля над ними. – Ты ведь засунешь их в меня? – голос дрожит и подводит, Чонгук чувствует себя уязвленным. Будто касания к его обнаженной плоти выключают любое сопротивление, делают все мышцы тягучими, как смолу на раненных деревьях. Тэхен не может сдержать смешок, совсем не удивляясь прямолинейности младшего. – Нет, – улыбка рассчерчивает ассиметричные губы. – Не сегодня. – Почему? – немного разочарованно. Хочется большего. Хочется почувствовать, каково это, когда в твоё тело ритмично вторгаются. Во имя любви и подросткового бога. – Сегодня только поцелуи, как договаривались. Тэхен опускается на колени и поднимает взгляд на омегу. – Здесь вам и место, да, сонсэнним? – довольная улыбка украшает чонгуковы губы. Омега дышит загнанно, но удовлетворение всё же накрывает его. Альфа гулко сглатывает, позволяя себе переключить внимание ниже, на раскинутые ноги младшего. Смуглая кожа, покрытая выгоревшими на солнце тонкими волосками. Те подсвечиваются золотистым сиянием лампы. На внешней стороне бедер полосы розоватых рястяжек. Родимое пятно у паховой складки. Чонгук абсолютно прав. Тэхена устраивает его положение. Мужчина целует нежную кожу бедер, в опасной близости от возбуждения младшего, и вдыхает природный, немного тяжеловатый запах мускуса, смешанный с ароматом имбирного геля для душа. Сводит поцелуи к полоске нижнего белья. Мягкие касания губ к лобку и ниже, прямо по распухшим от истомы складочкам. Чонгук тихо стонет, болезненно выгибаясь в пояснице. Тэхен водит языком по плоти, прямо через легкую ткань, которая моментально промокает насквозь и прилипает, очерчивая половые губы. Сминает напряженные бедра и тянет вниз белье юноши, оставляя его в одних лакированных лоферах на тракторной подошве, светлых носках и расстегнутой блузе, что уже спала с плеч. Тэхен закидывает себе на плечо ногу омеги и целует, как и обещал. Цепляет на язык вязкую смазку, впервые касаясь губами теплого, мокрого возбуждения. Поцелуй размашистый, с шумным чавканьем и желанием зарыться в чужую нежность ещё глубже. Гук приглушенно стонет в ладошку и сжимает бедрами голову мужчины. Слезы стекают по дрожащим ресницам прямо в кудри Тэхена, в которых путаются чонгуковы руки. Альфа отрывается ненадолго, чтобы с жадным трепетом рассмотреть юношу. Его напряженные бедра, сияющие бликами оставшихся на них блесток и дрожащими каплями испарины. Тяжело вздымающуюся грудь и поджатый, мягкий живот со свежим шрамом, оставшимся после операции по удалению аппендикса. Примятая ремнем и тканью блузы кожа, расчерченная их следами. Глаза, утонувшие в акварели. – Я красивый? – Самый прекрасный. И снова целует. Чонгук сдавливает жесткой подошвой спину Тэхена, тянет спутавшиеся волосы на его макушке и дрожит. Частые всхлипы срываются с искривленных удовольствием губ. Идеально слаженная работа омежьего голоса и движений альфы. Младший стискивает зубы от боли, которую дарит язык Тэхена, настойчиво ласкающий самую чувствительную точку в теле омеги. Так хорошо, что плохо. Печет хлеще полуденного солнца, и Чонгук наконец-то распадается. Тело простреливает горячей вспышкой, которая растворяется по венам тянущим наслаждением. Не так, как было наедине с самим собой. Он плывет на солнечных волнах нежных поцелуев, крадущихся по измученным конечностям. Заваливается на расцарапанные школьным гравием локти, роняет на пол ворох тетрадей, и дышит прерывисто. Растерянная русалка, выброшенная штормом на песчаный берег. Чонгук слышит эфемерный рокот моря. Или это его сердце рвет легкие своим натиском? – Ты придешь завтра? – колотится прямо в глотке. – Как всегда, по звездам. У Тэхена в глазах искрится пыльца фей, а совсем не рассеянный свет перегорающей лампы. Щеки и подбородок измазаны приторным сиропом, липким и вязким. Чонгук сцеловывает всё, до последней капли. Ластится голодным зверьком, не отпуская от себя. Цепляется за широкие плечи и кольцует талию обманчиво хрупкими лодыжками. Слишком долго не давали тепла, чтобы благодарно расходиться по своим углам. Когда отопление в чужом сердце начинает работать исправно, старший достает салфетки из верхнего ящика, вытирает последствия того, что они натворили. Испорченное нижнее белье летит в рюкзак, который сегодня ни в коем случае не должен попасться в руки родителей. Чонгук чувствует, как тихое счастье пузырится вишневым лимонадом под кожей, где его касается Тэхен. Его мягкие губы клеймят чонгуково тело невидимыми печатями. "Теперь точно никогда и ни с кем, кроме" Омега подставляет залитые румянцем щеки под поцелуи и жмурится от того, с какой силой разливается тепло в груди. Ребра трещат и плавятся. – Вот ты и попался, Кузнечик. Хрипловатый шепот у самого уха. Сильные руки обнимают крепко и надежно. – Вы уверены, что попался именно я, сонсэнним? У них просто такая игра. Салочки по пахнущим пылью коридорам и скрытым ото всех углам. Счёт обнуляется каждую секунду, и смысла в этом всем столько же, сколько в чонгуковых поэмах, нацарапанных на изломах парт. И Чонгук снова прав. Сегодня именно Тэхен встретил смерть в сачке. Белый саван – сплошная обманка.