я брошу кирпич в твоё окно

— Ёлки-палки! Да ты вся дрожишь! Она, кажись, даже посинела от холода. Во всяком случае на губах это больше всего заметно. Катя непослушными пальцами пытается вытянуть чипсину из пачки. Попытка не увенчалась успехом, пачка опрокинулась, и чипсы рассыпались по кровати. Катя скривилась, оторвалась от подушки и принялась собирать их и засовывать обратно уже несколько проворнее. Сколько бы я её не умоляла, она так и не научилась брать мои вещи без спроса, в то время как я совершенно нагло и бессовестно краду их у неё. Так она это называет. А я называю это «одолжить», что, между прочим, серьезно отличается от обычной кражи. Правда в том, что я в них и не нуждаюсь-то на самом деле. Я не мёрзну зимами, а вот она — очень даже. Все время сонная и дальше порога нос не высовывает. Конечно, окоченеешь к концу дня, если вот так сидеть на месте. «Двигаться надо, Катюша, двигаться! Зачем ты мне в замороженном виде, а?» За пару минут я успела навести в комнате сущий хаос: повсюду была разбросана одежда, но в конце концов я вытащила из шкафа серый растянутый свитер с оленями, покрутила его в руках, проверяя на наличие дырок или ещё чего пострашнее, а затем подползла к Катюше и, кое-как переместив её в сидячее положение, одним ловким движением натянула его на нас двоих, в один рукав — мою правую руку, в другой — Катину левую. Просидели мы так, по ощущениям, несколько часов, хоть я и знала, что на самом деле прошло минут десять от силы. Я постаралась обнять её своей рукой — той, которая под свитером — и она поддалась, прижимаясь к ней холодным телом. — Возможно, в следующий раз тебе всё таки удастся потащить меня за собой... — вяло пробубнила Катя, поудобнее устраиваясь у меня под рукой. Я взглянула на её лицо. Она тоже уставилась на меня. — У тебя губы синие. — А у тебя лицо красное, как помидор! — глаза у нее расширились. Мы смотрели друг на друга, она — невинно хлопая ресничками, я — то открывая рот, то закрывая, не зная, что сказать в своё оправдание. *** Настенные часы громко и надоедливо тикали. Я нервно шуршала страницами, покусывая губу и отбивая какой-то ритм указательным пальцем по обложке. Под моим боком сопела Катя. Она не спала. Она пребывала в каком-то таком состоянии, когда вроде не спишь, но и находишься точно где-то не здесь. Просто со стороны это выглядит так, как будто она спит. Но это неправда. Свитер приковывал друг к другу, но хорошо согревал, а потому я молча мирилась с отсутствием раскрепощённости действий. — Караул, Катя! Кошмар! — лишенным интеллекта голосом завопила я, возбуждённо перечитывая строки ещё раз. — Что там? — спросила она. Я оторвалась от книжки и посмотрела в её сторону. Не смотря на обманчиво бодрый голос, Катя глядела на меня затуманенно-сонным взглядом. На щеке у нее краснел след от подушки. Почувствовав, как багровеют щеки, я отвела взгляд, попыталась вспомнить, о чем шла речь, а потом взглянула на книжку у себя в руках. — Один придурок прикончил другого придурка. — говорю наконец. — Ну, невелика потеря, — отвечает Катя и укладывается обратно, — Оставь этих придурков, они сами разберутся. — Ну не скажи, не скажи, — отзываюсь я, — Это как посмотреть! Может, разберутся, а может, и нет... Где-то в стороне издает громыхающе-зловещие звуки чайник. «Очень кстати. А кто же его поставил, этот чайник?» Я решаю, что больным горячий чай не помешает, достаю откуда-то свою чашку, а затем, покопавшись в одеялах, и Катину. Я выскользнула из подушечного гнезда только для того, чтобы наделать бутерброды, а когда вернулась, была очень огорчена тем, что оно почти развалилось. Впрочем, это не сильно помешало Кате. Она лежала также, как и раньше, свернувшись калачом, и ни разу не пошевелилась. — Вставай, Катенька, проснись и пой, дорогая, — я любезно вытащила её из-под подушечных завалов, а затем, усадив на одной из подушек, принялась кормить бутербродами. — Больных надо лечить заботой! Как вот я сейчас... Она немного взбодрилась и принялась жевать уже без моей помощи. На одеяло упал кусок сыра. Я подхватила его пальцами и сунула в рот, не прекращая говорить. — ...А не пичкать таблетками или ещё какой гадостью. — продолжала я, — Какой хаос начнётся, если они узнают! Подумать страшно! Подумать действительно было страшно. Поэтому я не думала. Я проглотила огрызок сыра и замолчала, уставившись на Катю. Она сидела и неторопливо жевала, и вид у неё при этом был такой, как будто она внимательно слушала всё, что я говорю. — Поэтому лучше бы тебе выздороветь, Катенька, и поскорее. — закончила я и стряхнула крошки с одеяла на пол.