Руки на его шее

Феликс никогда не причислял себя к слабакам: к безвольным, немощным людям, неспособны даже высказать своё «Я», отстоять элементарные права. Макнейр был яростным парнем, с лёгким безумием в глазах и чрезмерной агрессией на разбитых костяшках. Мог дать отпор любому, кто смел косо посмотреть в сторону его семьи и открывать свой поганый рот в потоке оскорблений древнего рода. Ведь он учился у лучшего — у своего отца… Двадцатый век для магической Британии выдался неспокойным: народные волнения, войны, а затем и гражданка, унёсшая за собой множество жизней юных дарований. Непричастных не осталось, все так или иначе неравнодушно относились к попытке узурпации власти Тёмным Лордом. Поэтому, когда тот пал, страна выдохнула свободно, а после участила облавы на любого, кто был на проигравшей стороне. Сажали без разбору всех аристократов от мала до велика, шерстили поместья даже богачей по типу Малфоев или Блэков. Общество гудело, словно улей, раззадоренный ядовитым газом. Обособленно от мирских дел стояли немногие семьи — нейтралы по типу Гринграссов, да Пруэттов, которых не коснулась длань закона. Но были и приверженцы Лорда, ускользнувшие от ненужных стычек с авроратом и унизительных разбирательств. Макнейры. Древний род, сильный, не такой обсуждаемый, как те же Блэки, Лестрейнджи или Гонты, но всё ещё почитаемый. Уолден Макнейр — палач опасных тварей, человек без сердца и души; мужчина, со стальным стержнем внутри, а также бесспорный авторитет в глазах сына. Феликс искренне гордиться отцом, ровняется на него, превозносит над остальными, насмехаясь над теми, чьи родители и в половину не так великолепны как его. А повод у Макнейра-младшего определённо был: Уолден один из немногих, кого не смогли сломить, продавить или попросту запугать блюстители закона. Ведь для них Уолден Макнейр — мужчина без слабостей. Он единственный, в чьём поместье не было никаких специальных групп захвата, никаких допросов с пристрастием и ультиматумов от нового правительства. Многие, кто пришёл по его душу, боялись даже попросту сделать шаг за порог, чтобы достать ордер на допрос. Лишь пара ненавязчивых вопросов по ту сторону ворот, а после позорное бегство авроратских крыс с трясущимися поджилками. Уолден Макнейр — Бог для Феликса, непогрешимый и непотопляемый. И всё же, даже у такого человека, вопреки всеобщему мнению, могут быть слабости. И первой, бесспорно, был собственный сын… …маленький Феликс, прижавшись к ноге отца, был не более чем обузой, свалившейся на плечи. Веселился, постигал светскую науку, обещал вырасти красивым юношей. Слабым донельзя — губителем рода. Феликс всегда из кожи вон лез, лишь бы доказать, что он не слаб, что он не обуза. Поэтому тогда, девять лет назад, когда отец потащил его с собой на работу, он охотно согласился. И именно там осознал, насколько на самом деле никчёмен. Смотрел на отрубленную собственноручно голову гипогриффа — статного существа с прекрасными сильными крыльями, — и чувствовал, как тошнотворный ком поднимается всё выше к языку, норовя опорожнить весь желудок, лишь от одного взгляда в пустоту остекленевших глаз животного. Ужасающе неподобающее зрелище для восьмилетнего ребёнка: кажется, впервые в жизни Феликс слышал, как истошно орёт мать на отца за подобную выходку, и чувствовал раздражение на эту женщину. Ведь отец был прав! Даже сейчас Макнейр-младший признавал, что Уолден хотел как лучше, хотел научить сына защищаться, рычать похлеще животного и запугивать своих врагов. Не бояться смерти ни в каком её проявлении. Надеялся обернуть свою маленькую слабость — силой. Научить тому, чему не научит никакой другой отец своего ребёнка. Желал, чтобы Феликс повзрослел как можно раньше, и увидел отвратительную изнанку мира, научившись в ней жить. Вся реальность Феликса уместилась в бездонные чёрные дыры зрачков мертвого гипогриффа. Уолден верил, что подобным сделает единственному ребёнку одолжение на будущее. И у Феликса не было права на отказ. Лишь напутствия отца и заспиртованная в банке голова, напоминающая об обещании, данном девять лет назад…

…стеклянные глаза с голубой радужкой снятся иногда Феликсу в кошмарах.

Младший Макнейр привык полагаться на силу, на то, что навряд ли найдётся сумасшедший, что осмелится перечить ему. Он вырос таким, каким его желал видеть отец. Наверняка Уолден им гордился где-то в душе — по крайней мере Феликсу отчаянно хотелось в это верить, но… Руки у Артемиды — мерзкой девки, недостойной своего феерического происхождения от древнейшего и благороднейшего рода Блэк! — что сомкнуты на его шее, холодные до одури. Мурашки ползут по позвоночнику, поднимаясь к затылку, из-за чего мигом встают дыбом непослушные кудрявые волосы: прикосновения Тонкс в эту секунду ничем не лучше костлявых объятий госпожи Смерти. Даже смотрит она похоже — пустые зрачки-дула опасно сужены, а неоново-голубая радужка кажется вот-вот заискрится. Ещё никогда Артемида Диана Тонкс не была так прекрасна, как в момент настоящего бешенства. Феликс чувствовал отвратительное раздражение и нестерпимую досаду, словно его прилюдно унизили. От избытка чувств пекло в груди, раскаляя кожу — чтоб эта сучка Тонкс обожглась! — и вместе с тем где-то в подсознание пробивалась несмелыми шагами страшная мысль: он в восторге от её силы. Макнейр немигающе смотрит с вызовом в ответ и не может отвести взгляд: от бледной кожи, от синюшных кругов под глазами, что делают голубую радужку только ярче, от сведённых к переносице бровей и перекошенного от гнева лица. Артемида — само воплощение Смерти; прямо как её слетевшая с катушек тётка. Макнейр-младший, конечно, Беллатрикс Лестрейндж лично не знал. Видел её лишь на фото, что отец любовно прятал в кабинете, в последующем с постыдством вспоминая о прекрасной леди по ночам под одеялом, — даже в зрелом возрасте она будоражила умы мужчин и женщин от самого нежного возраста до почтенной старости. При ней было всё: изящные изгибы тела с округлостями в нужных местах, тонкие руки с длинными пальцами, что ловко сжимают палочку, великолепные чёрные кудри с проблесками белоснежных прядей, что ниспадают по спине — леди Беллатрикс, несмотря на воспитание, никогда не признавала сложных причёсок, чем только порождала слухи вокруг себя в светских кругах, — хищные черты лица, от которых невозможно оторваться. Беллатрикс Лестрейндж — прекрасное творение самой магии, не иначе, достойное лишь лучшего. И Артемида Тонкс до болезненного крика в эту секунду похожа на ту, по которой когда-то убивался многоуважаемый отец. Ни для кого не секрет, что к леди Блэк сватались многие чистокровные, даже Уолден, ослеплённый её красотой, самостоятельно, без разрешения отца, написал чувственное письмо с просьбой принять его ухаживания. Она, естественно, ответила отказом, сказав, что полукровки недостойны ни единого пальца её ноги. Но даже такое оскорбление не помешало Уолдену безответно любить Беллатрикс и после собственной свадьбы. Всегда смотрел на выбранную отцом женщину и представлял вместо неё леди Блэк, звал так отчаянно в постели, до отупения втрахивая в матрац всего лишь обычную полукровку, не прекрасную Беллатрикс. Ради неё он вступил в ряды пожирателей, надеялся, что когда-нибудь ей обязательно понадобиться его защита — в конце концов, не Родольфусу же, что в Хогвартсе перетрахал всех грязнокровных юношей и прослыл мужеложцем, охранять свою нелюбимую жену?! — но леди Лестрейндж не нуждалась в подачках. Она одна стоила пятерых авроров и десятках сопливых выпускников Хогвартса. Прекрасная ночная фурия, во взгляде которой можно найти лишь свою погибель. И Артемида Диана Тонкс была как две капли воды похожа на образ той безумной Беллатрикс, что рисовал в своей голове Феликс с рассказов отца. Тонкс — персональная Богиня Смерти, что сомкнула ледяные пальцы на его шее. У младшего Макнейра не было и шанса не влюбиться в неё в тот же момент, как её глаза с яростью и болью посмотрели прямо на него. Он видел собственное отражение в голубом неоне и ощущал, как гулко бьётся сердце от восторга. Беллатрикс Лестрейндж была второй слабостью непогрешимого в глазах Феликса Уолдена Макнейра…

…Артемида Тонкс обещала стать персональным проклятьем для самого Феликса.

И, тем не менее, смотря в глаза своей фата Моргане, Макнейр испытывал лишь небывалый азарт. Чувство, поразившее его в тот же миг, что и глухая ярость, колотящая прямо в грудь; чувство постыдное, жалкое, сравнимое лишь с тем, которое просыпается в нём при взгляде на фотографии молодой Беллатрикс. Но куда более страшное и сильное, ведомое животным внутри него:

Желание отыметь с особой жестокостью презренную полукровку прямо тут, на ледяном полу, и посадить на короткую цепь у своей ноги.

Вырвать её прекрасные голубые глаза и заспиртовать в милейшей хрустальной склянке, поставив на тумбу рядом с кроватью. Раздеть её догола и заставить ходить только так в его поместье. Запереть в крыле, где когда-то жила шлюха-мать, оставив без связи с реальным миром — изолировать так, чтобы кроме как говорить с ним у неё не осталось выбора. Привязать Артемиду на самую толстую цепь прямо к кровати в его комнате и брать во всех позах всякий раз, когда заблагорассудиться. Трахать до беспамятства и слёз в глазах, заставить кричать до потери голоса, оставлять кровавые царапины на нежной коже и уродовать и без того безобразные шрамы; приказать ей ползать перед ним на коленях и обсасывать пальцы его ног, обернувшись полностью собственной тёткой. Сотворить с ней всё, что делали больные наглухо извращенцы-маги века восемнадцатого, покупавшие метаморфомагов в Лютном за бесценок!.. Даже когда ощущение смертельно-холодных пальцев исчезает, Макнейр лежит на промозглом полу парадной и думает лишь о том, каким прекрасным украшением Артемида станет для его комнаты. Несовершенное творение магии, что не будет обузой и не посмеет тяготить сердце, в отличие Беллатрикс, и сейчас занимающей думы отца. Ведь Феликс учиться у лучших, он будет лучше, выше этого! ...образ прикованной на титановую цепь Артемиды, нежно сжимающее его шею, остаётся с Макнейром вплоть следующей встречи с неоновыми омутами. А после обрастает новыми влажными подробностями, яркими пятнами впечатываясь в подсознание. Макнейр не мог не влюбиться в собственную Смерть.