Узнавание

Знаешь, кажется, мне знакомо твое лицо, Хотя я раньше тебя никогда не видел. Oasis

Поднявшийся ветерок пронесся над травой и свежезасеянными полями с непривлекательными корнеплодами: репой, картошкой и морковью. Затем, миновав высокие ярко-зеленые изгороди школы Смелтингс, поднялся к апельсиновым деревьям в саду и принес пряные запахи в классную комнату на втором этаже. Он смешался со сладким ароматом цветов в хрустальной вазе, стоявшей на столе, и затхлым запахом, исходившим от старых каменных стен. Ветерок проник под персиковую рубашку профессора, выводившего на доске латинские глаголы, и запутался в ее складках. Он вздрогнул, рука задрожала... (Холодно. Воспоминание о запахе апельсинов на коже.) Он отложил мел и развернулся, вцепившись длинными изящными пальцами в спинку дубового стула. — На сегодня все. Можете идти. После его слов весь класс мальчишек в соломенных шляпах захлопнул учебники и с дружным вздохом облегчения (а также бормотанием, ворчанием и непроизвольным «слава те, Господи») заскрипел стульями по полу. Профессор тряхнул своими гладкими светлыми волосами и, глядя как ученики проходят мимо, вздохнул. Шумные, невнимательные, неуклюжие существа, которые только и могут что разбрасываться ругательствами и не желают думать. Но в их черных брюках и отглаженных белых рубашках с накрахмаленными воротничками таилось что-то знакомое. (— Ты был учителем, — сказал Альбус. Очень знакомый голос. Откуда-то из прошлого, которое он забыл. — Произошел несчастный случай... может, ты помнишь? Вспышка света, звук, будто что-то ломается, но не металлическое, а деревянное. Странно. Чувство потери. Несчастный случай, да. — Скоро ты узнаешь, Златопуст, что у тебя есть некоторые... склонности. — К чему? — К преподаванию. — Альбус поколебался. — И к детям. — Острая, как нож, улыбка. Можно ли доверять знакомому из прошлой жизни?) Ученики начали расходиться, и он поднял взгляд. — Стэмпли, с вас триста раз «Я не буду смотреть в окно, пока профессор ведет урок». На латыни, пожалуйста. — Он улыбнулся, увидев растерянность на лице мальчишки. — Да, Стэмпли, я заметил. Роджерс, надеюсь, вы отмоете парту, на которой что-то рисовали, — скажем, завтра в шесть утра. Вы так и собирались? Прекрасно. После некоторой паузы Стэмпли и Роджерс кивнули и кротко пробормотали: «Да, сэр». Теперь ему больше не пытались перечить. А ведь когда он только появился в школе — со своей жеманной внешностью, шелковыми рубашками и замысловатыми запонками («ебаный педрила»), ученики налетели на него, как стервятники, — его живая экспрессивность резко контрастировала с суровой грозностью других преподавателей. Никто не понимал, почему в школу взяли такого молодого и напыщенного учителя. (— Зачем я здесь? — Новое начало, Златопуст. — Смех. — Ты получил еще один шанс. — Как вам удалось их убедить? Искорка в ярко-голубых глазах. — О, у меня свои способы. — Кто вы? — Человек из твоего прошлого.) Причудливое, кажущееся чужим имя слетало с языка. Златопуст Локонс — как героический персонаж одного из полупорнографических романов, которые мальчишки на ночь прячут под подушками. Ученики не просто налетели, как стервятники, но и высосали у него всю кровь. Маленькие вампиры в соломенных шляпах. В скором времени он немного угас, пальцы скрючились, улыбки поблекли... А потом ему в руки попала смелтингская палка. Некоторые профессора пользовались ремнем, некоторые — линейками, а некоторые просто били руками, оставляя ребром ладони красные полосы на молодой коже. Златопуст же для наказаний использовал палку. Иногда он баюкал ее в руках, держал, как скипетр; неосознанно проводил пальцами по всей ее длине. Отполированный до блеска, твердый, холодный кусок дерева в руках казался знакомым. (Ему очень хотелось размахивать палкой в воздухе, выкрикивая нелепые фразы. Он отмахивался от своих желаний — странной фантазии преподавателя латыни — и просто бил. Это казалось ему правильным.) Стэмпли и Роджерс выскользнули из класса, а Златопуст опустился на стул. Снова раздался скрип, он поднял голову: один из мальчишек только что встал со своего места и подошел к его столу. Дурсли — неуклюжее, вечно краснолицее пятно, чье толстое тело давило изнутри на школьную форму, растягивая ее в разные стороны. Мальчишка улыбнулся и провел руками по своим золотистым волосам. Природа оказалась к нему жестока. — Петунии, сэр. — Что, Дурсли? — спросил он, подняв бровь. Мальчишка наклонился над столом и указал на вазу. — Эти цветы, — хрипло сказал Дурсли и покраснел еще больше. — Те, что вы каждый день ставите на стол. Это петунии. Мою маму зовут Петуния. — Правда, Дурсли? — удивленно пробормотал Златопуст. — Я вырастил их в школьном саду. Идеальные цветы, говорю без ложной скромности. — Да, сэр, идеальные. — Дурсли засунул руки в карманы, струйка пота выступила на шее и скатилась к воротнику. — Мне очень нравятся ваши занятия, профессор. То, как он произнес слово «профессор», заставило Златопуста поднять голову. (Это было знакомо.) — Что ж, я рад. — Он пожал плечами. — Хотя не удивлен. По сравнению со мной, ваш прошлый учитель был просто ходячей катастрофой. — Катастрофой, — эхом отозвался Дурсли, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Да, конечно, сэр. Он ждал, когда наступит тишина и мальчишка уйдет. Странно, но Дурсли больше не собирался ничего говорить, и то, как он просто стоял и смотрел, ужасно нервировало Златопуста. (Это тоже было знакомо. Пристальные взгляды, которыми Дурсли сверлил его спину, когда думал, будто Златопуст не замечает. Покрасневшие щеки и неловкие ответы всякий раз, когда он обращался к ученику с вопросом.) — Вы чего-то ждете? — наконец спросил Златопуст, устав от ожидания. Мальчишка вздрогнул, а потом потупился. — Я... — Он замолчал, вынул руки из карманов и снова попытался продолжить: — Я хотел спросить... можно ли мне взять ее. — Дурсли потянулся своими толстыми руками к цветам. — Петунию. Златопуст вытянул руку, чтобы помочь Дурсли, и их пальцы соприкоснулись среди стеблей и лепестков. Мальчишка резко отпрянул назад, опрокинул вазу и застыл в ужасе, когда цветы разлетелись по полу, а вода разлилась по столу прямо на домашние задания. — Обязательно вести себя, как — (сквиб?) — болван, Дурсли? Не стойте столбом. Хватайте бумаги, пока они окончательно не промокли. Дурсли несколько секунд молча пялился на него — мокрая школьная рубашка облепила тело — словно удивлялся, почему вопреки всем законам природы профессор был совершенно сухим, но потом подчинился. — Извините, сэр. Златопуст окинул взглядом его лицо с тяжелым подбородком и красными щеками, остановился на широко открытых от удивления глазах. Он раньше никогда замечал, что они ярко-зеленые. Пронзительно-зеленые между розовыми округлыми веками. (Это было знакомо.) Он рассмотрел линию носа, изгиб губ и подбородок, вспомнил, как Дурсли произносил слово «профессор». (Это было знакомо. Ярко-зеленые глаза, а потом вспышка света и чувство потери.) У него перехватило дыхание. — Так дело не пойдет, Дурсли. Наклонись над столом — придется преподать тебе урок. Глаза Дурсли расширились еще больше, а потом он повернулся, и выражение скорее удовлетворения, чем удивления появилось на его уродливом лице с чертами, которые казались очень-очень знакомыми. Можно ли доверять знакомому из прошлой жизни? (— Скоро ты узнаешь, что у тебя есть некоторые... склонности, Златопуст. — К чему? — К преподаванию. — Альбус поколебался. — И к детям.) Неужели это означает, что... Ярко-зеленые глаза, запах апельсинов и губы, которые он хотел... Господи. Можно ли назвать воспоминания о грехах грехом? Он сжал пальцами палку и поднял ее, чувствуя, как дыхание участилось от ощущения, которое тоже было очень знакомым. Конец