Второе дыхание

      В моей группе было четырнадцать человек. Но в списках с самого начала числилось именно пятнадцать. Никто не знал, как выглядит пятнадцатый и почему не приходит на учёбу.       Но однажды он появился. Холодным зимним утром на первом курсе.       Мы сразу даже не поняли, что тот самый «Пятнадцатый» среди нас. Преподаватели его не замечали, одногруппники смущённо обходили стороной. Он сидел в дальнем углу лекционного зала в чёрной кофте с капюшоном и белым халатом поверх. Капюшон глубоко сидел на голове, нижнюю часть лица закрывала примитивная медицинская маска. Никто бы его и не запомнил. Боюсь, даже о его появлении не все помнят. Но мне почему-то показалось чрезвычайно важно обратить на него внимание. Если никто не может этого сделать… тогда кто, если не я?       — Привет, — я тихо подсаживаюсь неподалёку от него. Если он пришёл в первый раз сегодня, ему, должно быть, будет тяжело с упущенным полугодием. Почему он не ходил?       — Отстань.       Разговаривать он тоже, видимо, был не намерен. Я даже опешил, удивился, отпрянув назад. Но от него не исходило никакой злости — только какая-то усталость. Я не стал его трогать, но и не ушёл, чтобы он знал, что он может положиться на меня, если нужно — я здесь.       Было в нём что-то… необъяснимое. Не жалкое, не пугающее — а какое-то родное, будто я должен был его узнать, хотя видел впервые.       Но «Пятнадцатый» скоро снова исчез навсегда. Он не отсидел и дня, посреди второй лекции собрался и, пошатываясь, молча ушёл. Тогда мы видели его первый и последний раз.       — Прекрати, Хартман, прекрати… — звучал слабый и хриплый голос в изголовье койки, а я молча, корчась в отчаянии от разрываемой меня боли, прижимался головой к чужому боку и целовал мертвецки холодные и тонкие пальцы. — Зачем… зачем ты это всё делаешь?       — Ты ведь знаешь, я не могу иначе.       — Не… не в твоих интересах, чтоб кто-то другой узнал о том… что на самом деле ты здесь делаешь.       — Сейчас мне всё равно, — шепчу я в ответ.       Моей любви было всё хуже. Он много спал, почти не ел, и ослаб настолько, что уже и не поднимался с кровати. Он лежал, окружённый букетами пионов и трубками капельниц — такой слабый, такой бледный, но такой красивый… Каждый раз я с замиранием сердца уходил с дежурства, боясь, вновь вернувшись на работу, обнаружить палату пустой. Этот страх сковывал меня до головокружения, и ни о чём другом я не мог думать. Я и так впахивал через сутки. Только чтобы быть рядом.       — Слушай, — хрипло говорил он. Холодная рука ускользнула от меня в сторону, и я тяжело выдохнул. — Ты должен перестать сюда приходить.       Я помолчал. Я понимал, что не должен быть здесь, но ни секунды без него не мог.       — Я знаю.       — Нет, ты не знаешь, — он говорил тихо, но в голосе появилась та сталь, которую я слышал в первую нашу встречу. — Ты не понимаешь. Я умру. Может, завтра, может, через неделю. А ты останешься. Будешь думать, что мог что-то сделать. Будешь винить себя.       — Пойми, даже если уйду сейчас, я уже не смогу забыть тебя, — ответил я.       — Сможешь. Со временем сможешь. А если будешь приходить каждый день, как сейчас… — он замолчал, повернув голову к окну. — Ты привяжешься ещё сильнее. А потом меня не станет, и ты…       — И что? — я поднял голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что?       — Тогда ты будешь страдать, — он повернулся, и в его глазах — неожиданно — блестели слёзы. — Ты будешь страдать, Хартман. А я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Я не стою этого.       Я молчал. Смотрел на него и молчал. Потом снова положил голову и взял его руку.       — А если я уже страдаю? — спросил я тихо. — Если я уже не могу без тебя? Если каждая минута, которую я не с тобой, — это пытка?       — Это пройдёт.       — Не пройдёт, — я сжал его пальцы. — Я знаю. Не пройдёт.       Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.       — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак.       Его рука снова ускользнула от меня — и легла мне на макушку. Тонкие пальцы зарылись в волосы, и я тоже закрыл глаза, желая раствориться в этом моменте.       Я лежал рядом, сбоку, слушал каждый его вдох и выдох, почти вёл им счёт. И мы молчали. Каждый думал о своём. Наконец он снова заговорил:       — Я подписал отказ от реанимации.       Несколько секунд я не мог вдохнуть, словно горло с силой сдавили. Эти слова пронзили меня насквозь. Я сначала не понял всего масштаба сказанного им, и потом до меня дошло. Я резко выпрямился и посмотрел ему в лицо.       — …Что?       — Да. Не смей меня отговаривать. Я не хочу испытывать это снова. Моя жизнь не имеет смысла. Я просто очень устал.       — Нет… Нет-нет-нет, не говори так, — я не выдержал — на глаза навернулись слёзы. Я схватил его за руку, придвинулся ближе, — послушай, ты мне нужен, даже если я не являюсь для тебя причиной, чтобы жить, чтобы бороться. Я сам знаю, что для тебя я просто дурак, и что мои чувства не обязаны быть для тебя чем-то резонным. Я знаю, поверь, но я до последнего хотел дать тебе причину борьбы… Прости…       — Хартман… Перестань. Уходи, — в его голосе не было никакой злобы и обиды, какая была при нашей первой встрече. У него осталось только отчаяние и, чёрт бы её побрал, жалость ко мне. — Я устал.       — Не прогоняй меня, — прошептал я, задыхаясь от слёз. Чтобы он не видел этого, я уткнулся лбом ему в плечо. — Не прогоняй, пожалуйста. Ты имеешь право чувствовать себя нужным. Обо мне не думай.       Он молчал, закрыв глаза. Считать его вдохи и выдохи — тяжёлые и прерывистые — стало уже моей привычкой. Я пытался остановить слёзы, но тихие всхлипы невольно разносились в тишине палаты.       — Знаешь, почему я тебя гоню? — спросил он вдруг, не открывая глаз. — Не потому, что ты мне мешаешь. И не потому, что я не хочу тебя видеть.       Я поднял голову, шмыгнув носом и утираясь рукавом халата. Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было столько боли, что у меня сжалось сердце.       — Потому что когда ты уходишь, я лежу и думаю… — он словно не смог долго смотреть мне в глаза и повернулся к окну, продолжив: — Вдруг сегодня последний раз? Вдруг я тебя больше никогда не увижу? — голос его дрогнул. — И я не могу так. Не могу ждать и бояться. Не могу думать о том, что будет, когда меня не станет, а ты придёшь в пустую палату с этими дурацкими цветами.       И я понял. Понял, что ему тоже не всё равно. И тогда стало в тысячу раз больнее.       — Я ведь всё равно не уйду, — тихо произнёс я, переплетая с ним пальцы. — Не теперь. Я… люблю тебя. Прости.       Он повернулся ко мне. В его глазах тоже стояли слёзы. Он изучающе прошёлся мутным взглядом по мне. И вдруг — протянул руку и коснулся моего лица. Слабо, смазано и быстро. Касание его привычно холодных пальцев стало самым тёплым, что я чувствовал в жизни.       — Знаешь, ты действительно дурак, — вздохнул он и закрыл глаза. И я с ним не спорил. Я положил голову рядом, глядя на него, как на последнее чудо в своей жизни. Больше мы с ним не разговаривали, и он уснул, а я так и слушал, как он дышит, держал его за руку, пока меня снова не вызвали из отделения…       Я думал, что умру вместе с ним.       Я не мог уходить со смены. Ноги словно прирастали к полу, и я не мог пройти мимо его палаты утром. Но приходилось — постовая медсестра с другого конца коридора уже подозрительно косилась на меня. Я и так зарывал себя, заколачивал последние гвозди в крышку своего гроба.       Господи, пусть я умру! Только бы он жил.       Я потратил всю свою стипендию на подарок для него. Деньги, которые я копил на что-то важное. Но важнее ничего не было.       Это была моя последняя смена рядом с ним. Я не знал этого, но чувствовал — и оказался прав. В тот вечер было особенно тяжело подниматься в отделение. В большой спортивной сумке я прятал три пиона, связанных лентой.       Я привычно вошёл в его палату. Внутри было темно — он, кажется, спал. Привычно сел у его койки, положил рядом цветы, взял холодную руку в свою, пытаясь согреть. На нём была кислородная маска. Он дышал редко, поверхностно. За каждый я боялся, как за последний.       Мне хотелось сказать ему о многом. Хотелось сказать всё, что он значит для меня. Всё, что хотел бы услышать человек в последний путь. Любить ненасытно, когда разлука становится невыносимой. Но слова застревали в горле. Я смотрел на его закрытые веки, на бледные потрескавшиеся губы под маской, тонкие руки, катетер в вене. Смотрел — и снова заходился в слезах. Не мог сдержаться. Вот дерьмо.       Я разбудил его неосторожным всхлипом. Он повернул голову, посмотрел на меня и на букет — долго, мутно, без удивления. Как будто уже принимал всё, как должное.       — Опять? — прохрипел он и сонно вздохнул. — Ты как на похороны мне эти цветы носишь.       — Не говори так, — сквозь слёзы произнёс я. Он закатил глаза, долго не открыв их после.       — Похорони меня с этими пионами, — выдохнул он. — Я буду красиво смотреться в гробу с ними.       — Хватит, — умоляюще всхлипнул я и уронил голову на его грудь, заходясь сильнее. Слёзы всё текли и текли, я не мог остановиться. Как будто чувствовал, что каждый день приближает нашу разлуку. Каждый час. Каждая минута. Каждый его вдох.       Он снова вздохнул — свободная рука забралась в мои волосы, нежно их перебирая. Я клялся в тот вечер — я не смогу больше жить без его пальцев в своих волосах. Он делал это так, словно прикасался к чему-то хрупкому, так, как прикасался к лепесткам пионов. Это было честью и наградой для меня.       — Ну Хартман, — в его словах не было укора, не было ворчания. Он произнёс моё имя почти… ласково, покровительственно.       Он гладил меня по голове, пока я не успокоился. Не прогонял. Не отталкивал. Дал прильнуть к себе и позволил мне эту слабость.       Мы лежали так долго. Я думал о том, что было бы, если бы у нас был шанс на счастливый финал. Что, если бы мы встретились в другой жизни, если бы он был здоров, если бы не нужно было считать вдохи и судорожно ждать конца, молясь, чтобы он наступил как можно позже? Что, если бы я мог просто любить, без дополнительных вводных, без каких-то «но»? Я не знал. Я хотел бы для него иной судьбы. Хотел, чтобы он просто чувствовал себя любимым.       — Хартман? — в тишине прозвучал его голос, еле слышно.       — Да?       — Ты думаешь, что… ну… что после всего этого… есть что-то? Ну, после?       Вопрос звучал тихо, почти боязно. Это то, что он всегда боялся спросить. За всей этой колкостью, за всей усталостью и обидой — крылся самый очевидный страх смерти.       — Я… не знаю, — ответил я честно, чуть подумав. — Но если есть… я хочу, чтобы мы встретились… там.       — Там?       — Ну… в ином мире. В другой жизни. Где угодно. Я хочу найти тебя снова. Я хочу быть там с тобой вместе.       Он молчал, тихо сглотнув. Наверное, тоже наворачивались слёзы. У меня не было сил поднять голову. Я чувствовал, как его грудь подо мной поднимается и опускается — и это меня успокаивало.       — А если не найдёшь? — уже шёпотом спросил он. Мне казалось, что его сердце начинает биться быстрее — ему страшно.       Наверное, пришло время, подходящий момент — да что угодно. Я медленно оторвал голову от его груди. Рука полезла в карман.       — Тогда ты… подскажешь мне. Я обещаю, что буду искать тебя. И я тебя узнаю.       Я вытащил руку и протянул ему — в пальцах блестело золотое кольцо с крошечным камнем. То, на что я потратил свои последние деньги и не жалел ни секунды, ни цента.       Он смотрел на меня, на кольцо, словно не веря, — и теперь точно был удивлён. Вдохнул судорожно, почти через силу.       — О боже, Хартман, ты… ты серьёзно? — его голос дрогнул.       — Надень, — попросил я. — Пожалуйста.       — А чего на колено не встал? — он выдавил из себя усмешку — попытка через силу разбавить обстановку шуткой.       — Если хочешь, я встану и на колено, — я был слишком серьёзен для шутки.       — Нет, не хочу.       Он протянул мне левую руку. Пальцы дрожали, не слушались, пока я надевал на его безымянный палец кольцо. Оно оказалось велико — пальцы у него похудели, я слегка прогадал.       — Не подошло, — сказал он с новой горькой усмешкой.       — Ничего, — я сжал его ладонь и наклонился, целуя изящно тонкие пальцы, при этом не сводя глаз с его лица. Он наконец-то выглядел чуть счастливее, чем обычно. — Поправишься — будет в пору.       Он посмотрел на меня — долго, пристально. Потом поднёс руку к лицу, внимательно разглядывая кольцо и камешек, тускло поблёскивающий в полумраке палаты. А потом улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую я любил всеми фибрами души с первого взгляда.       — Я никогда не сниму его, — прошептал он, кладя руку себе на грудь.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Я улыбнулся — через боль, но искренне. Я не знал, что мы прощаемся.       — У меня есть к тебе последняя просьба, — произнёс он неожиданно. Я выжидающе посмотрел на него.       — Что угодно и сколько угодно. Не хочу, чтобы она была последней.       — Знаю, прозвучит глупо, потому что тогда я оттолкнул тебя, но… — он отвёл взгляд — его рука на груди сжалась в кулак. — Я никогда… не целовался. Не то чтобы я жалел об этом, но…       Что-то оборвалось во мне. Я посмотрел на него — с нежностью, с любовью, бесконечной преданностью, — и не верил услышанному: он правда хочет этого?       Я придвинулся ближе. Ближе к лицу, что мог разглядеть каждую его усталую морщинку. Я люблю его, чёрт возьми. Люблю. Если поцелую — назад у меня пути не будет.       — Это будет эгоистично, — выдохнул он.       — Почему?       — Тебе будет больно.       — Я ни о чём не пожалею.       Его рука потянулась к кислородной маске — и приспустила вниз. Я невесомо коснулся пальцами его лица и застыл снова в сантиметрах десяти, разглядывая его бездонные зелёные глаза. Его родинки под глазом. Его сухие губы. Он смотрел на меня с надеждой — и я чувствовал что-то светлое. Что-то, что не давало мне впасть в отчаяние, пусть и всего несколько мгновений.       — Можно? — прошептал я, теряясь в глубине его глаз. Голос дрогнул. Сердце предательски ускорялось, почти вырываясь наружу.       — Можно.       Я наклонился, стирая эти сантиметры. Прижавшись к его губам так, словно буду дышать, только пока целую его. Его губы сухие, холодные, но, чёрт возьми, ничего лучше них в этом мире нет. Касание было робким, осторожным — но в нём было столько всего невысказанного, столько желания и веры в этот поцелуй. Я не выдержал — из глаз снова покатились слёзы.       Он с трудом вдохнул, и я медленно отодвинулся, дав надеть маску обратно. Вот и всё. Но я видел в его глазах благодарность. И даже какую-то нежность. Он улыбнулся — слабо, одними уголками губ.       — Спасибо, — шепнул он. И я улыбнулся, сквозь слёзы, всхлипывая не то в усмешке, не то в горьком осознании, что это, возможно, больше не повторится.       Он посмотрел на меня — его рука легла на мою щёку, теперь увереннее и осязаемее, чем в первый. Холодные пальцы аккуратно гладили и стирали мои слёзы, заставляя улыбаться и плакать ещё сильнее.       — Не плачь, Хартман, — почти ласково сказал он. Его глаза тоже заблестели. — Не плачь.       Я накрыл его ладонь своей, прижимаясь к ней, как к последней надежде на жизнь. Смотрел на него, не отрываясь, — боялся, что однажды больше не смогу посмотреть на него. Хотел запомнить его навсегда.       — Не оставляй меня, — сквозь слёзы просил я, целуя его ладонь. — Стефан, пожалуйста. Не оставляй меня.       Пионы пахли сладко и тяжело. Я ничего не замечал вокруг — слышал только его дыхание. Редкое, поверхностное, тяжёлое. Живое. Ещё живое.       Он уснул. А я долго смотрел на него, держа за руку. На пальце в свете фонаря блестело кольцо. Чтобы я всегда был рядом. Чтобы он знал — я его люблю.       Иногда конец наступает так быстро, неожиданно, что просто не успеваешь поверить. Что человек только что был рядом — смотрел, улыбался, говорил, уставал, засыпал, дышал. И вдруг — просто нет. Как будто это был сон. Как будто никогда этого не было. Как будто его присутствие — эфемерное видение, уходящее так быстро, что осознать его времени не остаётся. И осознание не приходит годами — а зияющая дыра в сердце болит всё время. Болит до сих пор. Болит, не находя утешения.       Отделение терапии меня встретило странной пустотой. В коридоре — полумрак, гудела и мигала лампа, на посту не горел свет. Никого не было ни там, ни в коридорах. Обычно здесь всегда кто-то был. Тишина такая, что становилось не по себе. И сквозь эту тишину только где-то вдалеке, на периферии, уши резал высокочастотный писк.       Я нёс в руках пионы — сегодня белые, как его кожа после долгой ночи. Я не видел его, может быть, всего день. И он казался вечностью.       Дверь в его палату была приоткрыта. Я старался игнорировать дурное предчувствие, витавшее в воздухе. Осторожно толкнул дверь и вошёл внутрь без задней мысли.       Меня встретили темнота и пустая кровать. Аккуратно заправленная, по-больничному, без единой складки. Никаких следов. Словно здесь никогда никого не было.       Я бы подумал, что ошибся палатой. Но единственное, что говорило мне о том, что я пришёл правильно, — стоящие на тумбочке пионы. Они увядали — лепестки жухли и облетали, вода в вазе помутнела. Тут же валялась пластиковая ложка. И всё.       Я застыл в дверях.       — Нет, — сказал я вслух. Голос прозвучал твёрдо, чуждо, глухо.       Я подошёл к кровати, сжимая свежие цветы в руке, дотронулся до покрывала, словно оно мне могло что-то рассказать.       Цветы на тумбочке пахли ещё тяжелее, чем в прошлый раз — той особой грустью, которая хуже любых слов.       — Нет, — повторил я уже громче, в тишину палаты.       Беспомощно огляделся. В груди разрасталось что-то тяжёлое. Я не мог дышать. Снова не мог дышать, как тогда, когда я впервые его увидел. На шею словно накинули верёвку, привязали к камню и кинули в ледяную воду. А я даже не успел ничего понять.       — Нет! — почти крикнул я и испугался своего голоса. — Где он?       Тишина молчала. Рядом не было ни одной живой души. Отделение казалось таким пустым и безлюдным, будто чистилище. Будто я застрял в нём и хожу кругами.       Понимание холодной волной накатывало на меня.       Его больше нет.       Он был один.       Меня не было рядом.       Когда это случилось, меня, чёрт возьми, не было рядом.       Тишина стала ещё более оглушающей. В голове загудело, зазвенело. Глаза застилала беспамятная пелена. Ноги в миг ослабели, перестали держать. Я медленно опустился на край койки — где ещё вчера я был с ним, где я держал его за руку, где я поцеловал его, где он был живой.       Боль приходила по нарастающей, как и осознание. Сначала в груди заныло, потом болезненный спазм схватил горло. Слёзы предательски хлынули. Не так, как раньше. Сильнее в разы — я их даже не замечал. Не замечал, как громко я всхлипнул, как взвыл в пустоте, позабыв обо всём. Зарыдал громко, навзрыд, как ребёнок. Сейчас ничего не имело значение.       Перед глазами стояли его бездонные зелёные глаза, его усталая улыбка, его руки и кольцо на пальце. Фантомы его холодных прикосновений на лице. Это всё расплывалось в воде, как видение, смешивалось со слезами, с криком, вырывающимся из горла.       Его нет.       Может ли быть что-то страшнее этого осознания? Я не знал. Цветы лежали на моих коленях траурно, безутешно, едва не сваливаясь на пол от бессилия.       Что мне делать?       Не хотелось быть. Не хотелось жить. Хотелось исчезнуть, провалиться под землю, уйти вместе с ним. Лишь бы не чувствовать этого всего.       В состоянии чёрного, липкого горя я даже не услышал шаги.       — Аллесберг.       Голос прозвучал громко, твёрдо. Я поднял голову. В дверях стоял ординатор Петер. Я попытался считать его выражение лица — брезгливое? Надменное? Осуждающее? Нет… Он смотрел на меня без привычной своей жёсткости — скорее устало, даже с каким-то сожалением.       Он молчал долго, пока мы смотрели друг на друга, пока я глупо шмыгал носом и рвано вдыхал, пытаясь успокоиться. Он ждал, а я не понимал — чего ждать. Наконец он решил меня помиловать:       — Он выписался сегодня утром. Подписал отказ от госпитализации и уехал.       Как будто верёвка с камнем резко оборвалась. Перестала тянуть на дно — но горло всё ещё сжимало петлёй. Я выдохнул — так громко, что Петер удивлённо вскинул брови. Выдохнул с облегчением.       Он… он жив.       — О-ох… — я попытался что-то выдавить из себя. — А… куда…       — Я не знаю. Многие с онкологией уезжают умирать домой. Тут я тебе ничем помочь не могу.       Я опустил глаза на белые нежные бутоны цветов в своих руках. Трогал лепестки пальцами, будто прикасаясь к его лицу. В голове билось только одно: «Где он?»       — Знаешь… теперь тебе лучше уволиться. А ещё лучше — отчислиться, — слова Питерса в дверях палаты били, словно пощёчины. Добивая меня окончательно. — Это было непрофессионально, неэтично и глупо. Так привязываться нельзя. Посмотри на себя. Ты рыдаешь в пустой палате. Ты раздавлен. И так будет с каждым из пациентов, к которому ты привяжешься.       — Он — не «каждый», — шёпотом произнёс я, уверенно подняв покрасневшие глаза на ординатора.       — Знаю, — Петер вздохнул. — Для тебя он особенный. Но здесь так нельзя, Аллесберг. Нельзя привязываться. Нельзя любить. Потому что они уходят. Все уходят, рано или поздно. И если ты будешь так переживать за каждого, ты сгоришь. Или убьёшь себя.       Я молчал, перебирая лепестки. Думал только о нём.       — С такой способностью привязываться, — продолжил Петер, — тебе нечего делать в медицине. Ты талантливый, но это тебя уничтожит. Подумай.       Он развернулся и вышел, оставив меня одного в палате, полной увядающих пионов.       Я не знаю, сколько ещё просидел на той кровати. Несколько минут или пару часов — не знаю. Пионы в моих руках — свежие, белые — пахли весной, но в этом запахе не было радости.       Я встал, пошатнулся — ноги не слушались. Подошёл к тумбочке, где стояли увядшие букеты. Осторожно, стараясь не рассыпать лепестки, поставил свои пионы рядом с ними. Белые среди розовых и кремовых. Я обещал.       Вышел из палаты. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, оставив ту пустоту в палате и моём сердце. Легче всё равно не становилось.       Коридор был всё так же пуст. Лампы гудели. Где-то вдалеке слышались голоса — обычная больничная жизнь, которая не остановилась из-за того, что у меня рухнул мир.       Я шёл к выходу, и каждый шаг давался с трудом. Я уже не пошёл в отделение — вышел из больницы на улицу. Ветра не было. Шёл снег. Крупный, пушистый, тихий. Он падал на мои волосы, на плечи, таял на щеках, и я не понимал — это вода или слёзы.       Я остановился посреди двора, поднял голову к небу. Там, за снежной пеленой, ничего не было видно. Только белая муть.       — Где ты? — прошептал я в небо. — Скажи мне, где ты?       Тишина.       И тогда я сделал глубокий вдох, закрыв глаза. Холодный, обжигающий воздух наполнил лёгкие. Я задыхался — но должен был дышать. Должен был жить.       А без него это казалось пыткой.

***

      — Ты идиот?!       — Ауч, Крис!       Я вскрикнул, когда Крис с размаху долбанула кулаком в плечо. Стал уворачиваться от повторного удара.       — Я спрашиваю — ты идиот?! Почему ты мне не сказал раньше?!       ― Что? Что я должен был сказать? ― недоумевал я, разводя руками. ― Что я втрескался на работе в умирающего человека? Ты бы мне чем помогла?       ― О господи… ― Крис вздохнула, закатывая глаза. ― А я-то думала, что с тобой было? Проблемы на работе какие? А оказывается с головой у тебя проблемы.       ― Ну всё, хватит! Я сам знаю! Разве я мог контролировать это? Ты вот можешь контролировать свои чувства?       Крис отвела взгляд, сжимая букет пионов в руках. Помолчала, думая о чём-то своём.       Смеркалось. Мы стояли на перекрёстке неподалёку от кофейни ― мимо нас пролетали прохожие, а для меня время как будто замерло в этом моменте.       ― Ты уверен, что он… ― Крис, не поднимая взгляда, неопределённо кивнула в сторону приоткрытой дверки, за которой горел приглушённый свет.       ― Да… не может быть иначе, ― я украдкой посмотрел на эту дверь. В груди тревожно и нежно сжималось от мысли, что я сейчас пойду туда. Увижу его. Поговорю с ним.       Крис улыбнулась лишь уголками губ, без своей привычной едкой усмешки, и посмотрела на меня исподлобья, будто в первый раз.       ― Ты такой придурок, когда влюблён, ― не удержалась она от комментария. ― Вообще себя вести нормально не умеешь.       ― Когда хоть ты меня видела таким? ― хмыкнул я.       ― Сейчас вижу, ― она протянула мне букет. ― Давай, иди, не теряй времени.       Я взял пионы, прижав их к груди. Как много раз до этого, как всегда, как тогда. Задержал взгляд на лице Крис ― на её густых тёмных бровях, смешливых глазах, родинках, разбросанных по щекам, маленьком курносом носу. Смотрел на неё с благодарностью. Не мог сдвинуться места, ноги подкашивались.       ― Крис… А ты как? Как Элли? ― осторожно, вполголоса спросил я.       Она небрежно отмахнулась.       ― Ерунда.       ― Не ерунда, ― возразил я. ― Я понимаю, каково это.       ― Она сейчас уедет во Франкфурт, ― она пожала плечами. ― Я никогда не хотела туда. Но если я поеду за ней, это будет странно. Ей это не надо.       ― Я бы уехал даже в самый отстойный город, если бы он был там, ― я выдохнул.       ― Слушай, эксперт любовных дел! ― Крис резко повысила голос. ― Иди давай уже и не умничай!       Она хлопнула меня по плечу и развернула в сторону кофейни.       ― Я буду вон там в сквере, если что-то пойдёт не по плану, ― она показала на пустующий дальний шезлонг под деревом.       ― Спасибо, ― я улыбнулся, посмотрев на неё напоследок.       ― Иди и не оборачивайся. Познакомь хоть потом, ― усмехнулась она. ― Если всё получится.       Я кивнул и сделал первый шаг. Колени тряслись. Руки вспотели. Сердце отчаянно колотилось где-то в горле. Но ноги, несмотря на всё, сами несли. Сзади я только услышал голос Крис:       ― Харт-ман! Харт-ман! Давай! Ура!       Слышал, как она скачет по асфальту, размахивая руками. Но я не оборачивался, как она и сказала.       И всё равно зайти сразу не смог. Воздуха не хватало. Я ещё с минуту стоял у крыльца, держась за перила. Меня трясло — и совсем не от прохладного ветра, совсем не от того, что я был в лёгкой рубашке. Я не мог надышаться, не мог успокоиться ― слёзы нахлынули как-то внезапно и невовремя. До закрытия оставалось десять минут. Я взял себя в руки и поднялся на эти несчастные пять ступенек. Из-за двери доносился запах цветов и приглушённые голоса. Я замер, затих. Прислушался.       ― …То есть, что это значит? ― звучал чужой голос, слегка раздражённо, но не зло ― я узнал в нём того напарника по работе.       Тишина. Потом ― голос, тот, от которого у меня подкашиваются колени:       ― Это значит, что… ну… Я не ищу никого.       ― У тебя ведь никого нет, ― тишина, тихий вздох. ― Это из-за кольца, да? Я думал, ты его просто так носишь.       У меня сердце пропустило удар. Казалось, что в глазах темнеет, и я машинально ухватился рукой за стену.       ― Кёрт, слушай… Ты хороший, правда, но…       ― Опять «но»? ― Кёрт горько усмехнулся. ― Сколько можно этих «но», Стефан? Это из-за кольца?       Следом ― снова пауза. Я слышал, как он вздыхает ― тяжело, устало.       ― Да.       Я зажмурился. Пионы в руках дрожали. Я вспоминал те ночи. Полумрак в палате. Запах увядающих цветов. Его руку в моей. Кольцо на его пальце.       ― И что с ним не так?       — Оно появилось у меня достаточно давно… Его подарил человек, который смог найти что-то во мне, когда во мне ничего не осталось.       — Вот как… А что с тобой было?       Послышалась тихая усмешка и новая задумчивая пауза.       ― Я умер.       ― Это не смешно. Любишь же ты говорить метафорами.       ― Это не метафора.       Новая пауза висела в воздухе неловко, тяжело. Даже я её почувствовал. Почувствовал ― и не верил в происходящее.       ― Ладно, можешь не рассказывать, если не хочешь… Но если бы я знал тебя раньше, я бы всё равно тоже что-то нашёл.       — Если бы ты знал меня раньше… Я не думаю, что это было бы так. Ты бы меня даже не узнал.       ― Ну и где этот твой человек?       ― Не знаю, ― голос прозвучал приглушённо, почти с болью. Мне хотелось ворваться туда прямо сейчас, сказать «Я здесь!» Но я стоял и слушал. Каждое его слово казалось каким-то чудом. Моё сердце замирало. Мне казалось, что я сплю, и он, любовь моя, снова снится мне, как и всегда. Мой больной разум даже спустя несколько лет скучает по нему. Не хотелось бы просыпаться, зная, что здесь могу быть рядом с ним. Я не хочу существовать где-то ещё.       ― То есть он не с тобой? ― голос Кёрта звучал грубо, с досадой.       ― Со мной.       ― …Ты странный. Так и будешь хранить верность своему призраку?       Он ничего не отвечал. Внутри стало тихо. Я слышал только, что сердце колотится так, что, казалось, его слышно на всю улицу.       ― Ладно. До завтра. Дойдёшь домой ― напиши.       Сердце опять застряло где-то в горле. Дверь распахнулась. Из кофейни вышел Кёрт. Он был мрачен, сжимал в руке пачку сигарет. Поднял взгляд и увидел меня.       На секунду мы застыли друг напротив друга. Он смотрел на меня, потом на пионы в моих руках, потом снова в глаза. И в его взгляде мелькнуло какое-то понимание.       Он ничего не сказал. Опустил хмурый взгляд под ноги, сунув в зубы сигарету, и прошёл мимо. Я посмотрел ему в спину, а потом, уже не раздумывая, побежал внутрь. Я не могу ни о чём больше думать, не могу упустить это, не могу без него…       Мой порыв смелости прерывается ровно тогда, когда я останавливаюсь перед барной стойкой. Он, ни о чём не подозревая, стоял за ней и сосредоточено перебирал розы ― готовил букет на завтра. Прядь рыжих волос падала на лицо, а он настойчиво убирал её за ухо.       Я замер. Он поднимает взгляд на звук ― и вдруг, увидев меня, тоже замирает с розой в руке от неожиданности, словно весь мир поставили на паузу.       Он смотрит на меня так пронзительно, точно в глаза, что я забываю всё, что хотел бы сказать ему сейчас. В тишине помещения слышится только моё сбивчивое волнительное дыхание. Лицо начинает пылать. Он молчит, потом медленно опускает взгляд вниз и кладёт цветы на стол. Немного грустно и немного смущённо. Он выглядит так, как будто тоже не верил, что это случится.       Он мог до последнего изображать, что не узнаёт меня, но он, блин, знал, знал с самого начала и не говорил, ждал. И как будто против его воли у него вырывается хрипло и почти неслышно:       ― Хартман…       Я закрываю ладонью лицо. Он стоит передо мной, такой настоящий и живой, пышущий жизнью. Увядающий цветок, который я, несмотря ни на что, всей душой полюбил, сейчас передо мной ― расцветший и прекрасный, что я терял дар речи. И я едва держался, чтобы не расплакаться.       Чтоб я ещё хоть раз потерял его…       — Ты… — выдавливаю я сиплым шёпотом в удушающей слёзной пелене. Хочется сказать хоть что-то, но я даже не знаю, нужно ли.       — Я думал, ты не узнаешь меня, — не поднимая взгляда, тихо говорит он, переминает пальцы. Безымянный на левой руке замотан в пластырь, но кольцо, моё кольцо всё равно там.       Теперь я во всём узнаю его — во взгляде, в глазах, в движениях и голосе. Даже черты лица, несмотря на то, что он поправился и изменился, теперь находились знакомыми. А его волосы, его веснушки… У него даже ресницы золотые, солнечные. Он выглядит как жизнь.       — Ты носишь его… — шепчу я, наблюдая, как красиво поблёскивает на нём кольцо. И как точно оно теперь сидит на безымянном. — И ты, чёрт возьми, живой…       ― Я же обещал, ― он слабо улыбнулся, с нежностью глядя на свои руки. Затем, еле слышная усмешка: ― И ты не оставил мне выбора ― пришлось жить.       ― Ты ушёл… ― мой голос дрогнул, когда горло схватило новым спазмом. Я правда не хотел плакать опять.       ― Да, ― тихо соглашается он.       ― Но как ты…       ― Было больно. Но и смотреть на то, как ты убиваешься, было ещё невыносимее. Ты мысленно похоронил меня и двигаешься дальше. Так и должно было быть. Я не хотел, чтобы ты убивался.       Он опустил руки и собрал розы в охапку, отложив их. Я даже не замечал, как слёзы снова катятся по щекам ― от счастья, от облегчения, от любви.       — Но ради тебя правда хотелось жить. Я многое переосмыслил, встретив тебя. Не думал, что выживу, но в общем… Потом я вернулся в Берлин, устроился сюда, поближе к твоему университету. Думал, может, однажды ты зайдёшь за кофе. Хотелось просто хотя бы ещё раз увидеть тебя и узнать, всё ли у тебя хорошо. Счастлив ли ты. Вспомнишь ли меня.       — Да разве можно тебя забыть… — сипло выдавил я, медленно подойдя ближе. — Признаю, я не сразу тебя узнал, но, Стефан, ты… ты был всем. Ты — всё, о чём я думал три года. Каждый день и каждую ночь.       — Да я уж понял по твоей работе! — говорит Стефан и тихо смеётся. Его смех сковывает меня, крепко очаровывает, и для меня сегодня не существует больше ничего и никого, кроме него самого. Я несмело подхватываю этот смех.       Он замолкает, улыбается — украдкой, смущённо, опустив взгляд на букет в моих руках.       — Опять пионы?       — Ты их любишь… — говорю я и киваю в сторону цветочных стеллажей, заставленных этими пионами.       — Ох, Хартман… — Стефан вздыхает, качает головой и снимает с себя чёрный фартук. Льняная рубашка под фартуком сидит мешковато, но ему всё идёт. Хочется прильнуть к нему, найти в ней его тело и обнять, чтобы убедиться — это он, он здесь.       Стефан медленно, будто боясь спугнуть момент неосторожным движением, огибает барную стойку и оказывается со мной на одной стороне. Я смотрю на его макушку — разница в росте у нас, конечно, приличная… Он поднимает взгляд на моё лицо, влажные глаза, опять невольно заставляя улыбнуться. Ещё шаг, теперь между нами не было ничего — только букет пионов и воздух, который вдруг стал таким плотным, что невозможно дышать.       — Когда ты пришёл сюда впервые, я не мог поверить, что снова вижу тебя, — говорит он шёпотом, потупив взгляд у меня на груди. Он был так близко, что я чувствовал рядом его дыхание, и у меня замирало моё собственное. — Я тебя узнал сразу, ещё до того, как увидел твоё имя в файле. Ты почти не изменился. Только стал старше и грустнее.       — А я в тот день влюбился в тебя снова.       Я как-то неосознанно тянусь рукой вперёд, и понимаю, что наши руки сплелись, совершенно не сговариваясь. Его тонкая и холодная ладонь и моя, широкая и тёплая, созданная для него. Стефан молчит, смотрит на наши руки.       — Ты сказал, что будешь искать меня в другой жизни, в другом мире. Этот мир сейчас… считается?       Он заглядывает мне в лицо. Его глубокие зелёные глаза завораживают меня. Я улыбаюсь сквозь слёзы.       — Любой мир считается, где ты есть.       Тишина. Две секунды пересёкшихся взглядов. И мы ещё ближе подаёмся вперёд. Я ласково целую его, наклонившись, чувствуя, как от этого касания по всему телу проносится разряд, разливается тепло, бегут мурашки.       — Я так скучал по тебе, — не отрываясь, выдыхаю я в его губы и целую снова.       Пальцы переплетаются, сцепляются крепче. Стефан не даёт больше отстраниться, тянется ко мне, зарывается своими изящными пальцами в волосы — так же нежно, как теми ночами. Он пахнет кофе и пионами, и я вдыхаю этот запах — жадно, глубоко, понимая, что могу дышать только им. Это не было похоже на тот наш первый поцелуй, робкий и короткий. Этот был мягким, долгим, но почти отчаянным — как обещание. О том, что с этих пор дышать мы будем только друг другом, вместе.       Мы медленно оторвались друг от друга и посмотрели в глаза. Расслабленно, спокойно. Словно всё стало так, как должно было быть.       — Кольцо, — сказал я наконец. — Можно посмотреть?       Он протянул руку. Я взял её, поднёс к свету. Золото блеснуло, камешек поймал луч лампы и зажёгся тёплой искрой.       — Всё-таки подошло, — заметил я, улыбнувшись.       — Я поправился, — усмехнулся он.       Я тихо смеюсь, не хочу отпускать его. Наклоняюсь, чтобы поцеловать снова — невесомо, непринуждённо. Он не отворачивается, позволяет.       — Всё-таки я хочу узнать… Как ты поправился? — спрашиваю я, почти не отстранившись, так, что могу чувствовать его тёплые выдохи кожей.       Стефан улыбается, мягко, очаровательно, с кошачьим прищуром — я никогда не устану на это смотреть. Господи, если это сон, я не хочу, чтобы он заканчивался! Я сделаю что угодно, лишь бы он улыбался чаще.       — Я обязательно расскажу тебе всё, — негромко произносит он. Его рука невесомо ложится мне на плечо. — Я собираюсь домой. Проводишь меня? Я тут не очень далеко живу.       Я почувствовал, как ёкнуло моё сердце. Боже, конечно, я пойду с тобой хоть к окраине города, хоть к краю света. Если я буду с тобой, это всё не важно.       — Провожу… — шепчу я, неотрывно глядя на него.       Стефан убрал розы на витрину. Выключил свет, погрузив кофейню в полумрак. И после, выйдя на улицу, мы неспеша побрели по аллее вперёд, не расцепляя рук. Я видел, как за деревом мелькнули тёмные косы Крис — она издалека улыбнулась мне, показала большой палец и исчезла.       Стоял тёплый вечер, светлый, не погружённый в черноту, и до рассвета он останется насыщенно-сизым. Лёгкий ветерок приносил с собой запахи свежести, молодой зелени и приятной прохлады. Это — запахи майского вечера, запахи любви всей моей жизни. И дышится с этим ветром легче… Я шёл, наслаждаясь этим вечером и окрыляющими чувствами. В одной руке у меня был букет пионов, в другой — его ладонь. Когда Стефан рядом, я чувствую себя наполненным и настоящим. А я сам, пожалуй, самый счастливый человек в мире.