Потерянная надежда

«И будь я среди тысяч, всё так же одинок».

      Главная проблема человека не в том, что он не умеет говорить о своих проблемах, проблема как раз таки в том, что его никто не слушает, лишь так, на фоне голос тоненький, слабый, иногда умоляющий, тихо-тихо шепчущий «спасите…» Если бы все люди только умели вести конструктивные диалоги и не боялись друг с другом разговаривать и выслушивать о действительно важных вещах, возможно, многие моменты в этой истории приняли другой конец. Ведь не у каждого в конце наступает «happy end».       К сожалению… а может, и счастью.       «Все так живут, не только тебе настолько плохо и тяжело. Поэтому, не строй из себя великого мученика и просто живи как тебе говорят», — каждый раз, я слышал одно и тоже. Эти слова, на мой взгляд, самый плохой способ поддержать кого-либо. Сравнивать человека с другими людьми — ужасно больно и низко. Особенно, когда ещё совсем подросток с звёздочками в глазах рассказывает о планах на будущее. А после, его просто растаптывают, прямо как окурок под подошвой.       Чувствую себя таким же: использованным и пустым.       Одно из моих ненавистных выражений: «Если у вас есть мужество умереть, значит, вам под силу и жить», — думаю, это наплевательский способ утешить кого-то. Так поддерживать одинокого, уставшего, депрессивного и измученного человека, просто глупо и слишком жестоко.       Это было очень больно.       «Вместо того, чтобы думать об этой ереси, соберись с мыслями и иди вперёд, думая о другом. Просто изучай данную тему и поступи в это место. Ты обязан, понял?» — как будто Вы знаете, что у меня на душе, словно все люди — это печатные листы А4. Но и с бумагой бывает брак. Почему люди настолько очерствели? Я всё никак не могу этого понять.       Я давно заметил, что человек — это существо, что живёт по принципу «хорошо» и «плохо», «правильно» и «неправильно», «праведно» и «грешно», «приказал» и «исполнил». А ещё, люди любят осуждать других, но при этом не смотрят в собственную тарелку заплесневелого риса, обвиняя других в хорошей и счастливой жизни. При этом, сами не делают ничего для улучшения своей разовой, ведь мы все живём один раз. Но люди лишь плюются ядом и продолжают лаять хуже бродячей собаки.       «Эй, да у всех не лучшие времена. Мы тоже устали, измотались, и всех одолевают негативные мысли, но такое бывает», — слова школьных друзей, которые всё время твердили одно и тоже. И вправду, бывает, я не спорю и не жалуюсь, ведь не вижу в этом смысла, ведь меня всё равно не слушают. «Тебе стоит использовать эту энергию на изучение темы, которая будет на экзамене, чтобы быстро двигаться вперёд и привести себя в порядок. Это просто!» — но этого хотите Вы, но не Я.       «Бездарь! Кому ты будешь нужен кроме нас? Мы ведь ради тебя стараемся, а тебе только калякать, да языком чесать о «великом»?» — я ведь просто мечтал, просто хотел наблюдать за искусством. Отдаться всецело мечте. Рассуждать о том или ином мазке краски, дабы понять, что же пытался передать художник потомкам. Я просто хотел стать тем, кем являюсь в данный момент, хоть и оставил всех, кроме одного самого близкого человека — лишь он поверил в меня. Но для родителей, которые не первым поколением были врачами, моя мечта была чем-то смехотворным.       Люди говорят подобное, не удосужившись понять человека. Указывают ребёнку на какую профессию изучать темы, в какой университет поступать, кем быть. Но никто не интересуется чего же он хочет сам. Но правда в том, что я всё это уже знал, и просто не хотел отдаваться в руки взрослых, не желал быть тем, кем они решили меня сделать ещё до рождения. В то время я понимал, что мне следует сделать шаг вперёд, я знал, и сделал. Я сам этого хотел и потратил все силы, но сейчас просто не могу. Это просто невозможно — сделать так просто и легко, как любят все твердить.       Ведь говорить легче, чем сделать.       Из того, что я могу увидеть… физические раны отличаются от душевных, особенно от тех, благодаря кому человек появился на свет. По правде говоря, я мечтаю попробовать ту самую пилюлю, которую ещё не проверили на бедных лабораторных крысах, лишь бы почувствовать хоть что-то: боль, разочарование, страх, а может и страсть — всё то, что изображают на полотнах картин. Хотя бы раз, пожалуйста… Проживая день за днём, я вижу одно и тоже, и всё никак не могу понять, что делать дальше и есть ли смысл в этом всём?       Зачем жить?       Дабы продлить человеческий род, уничтожить фауну и исчерпать все ископаемые, а после, безрезультатно спасать то, что сами и уничтожили? Полагаю, в этом заключается миссия человека? Но, на планете и так перенаселение, все и так умрут, не дотянув и до восьмидесяти. Так в чём смысл рождаться, а после умирать? Всё равно через пару миллионов лет, планета просто опустеет как тот самый Марс.       За подобными рассуждениями, наверняка были моменты, когда я и сам ранил кого-то, при этом получал душевные травмы. Просто… я хотел хотя бы раз поговорить об этом — о своём состоянии, переживаниях, моментами со странными мыслями. Каждый раз, я слышал сравнения, обвинения и, переход на «а вот у меня…» Обо мне просто забывали и вставляли своё слово, говоря о собственной жизни, жалуясь на расставание с парнем или долбаном сломанном ногте.       «Это катастрофа! Мой ноготь сломан, а я ведь открашивала их больше месяца…» — ноготь. Чёртов ноготь. Не язва желудка, не рак, не смерть близкого, не ампутация конечности, а ноготь… Может, я и вправду преувеличиваю? Возможно, мои проблемы и мысли ничего не стоят? Я и сам уже не понимаю. Я старался, правда. Но не сейчас. Эти мысли настолько сильно загрузили меня, что однажды, я забыл обо всём на неделю. Мне кажется, если бы не хён, я бы так и не встал с постели и не съел его суп.       Но, хоть иногда, мне хотелось поговорить именно о себе.       Почему же, находясь среди сотен людей, множества знакомых, друзей, коллег, и тех, кто спрашивает «как ты?», никто так и не услышал меня? Люди не умеют этого. Слушать — да, но не слышать. А ведь разница лишь в одной букве, забавно. И для чего я это делал? Мои, как я считал, школьные друзья, не поддерживали меня, лишь завидовали, что мои родители хотят сделать из меня пластического хирурга, ведь это такая прибыльная профессия. А я не видел смысла в деньгах, ведь это просто бумажки. На то время, главным для меня было изучение искусства. Я каждый раз пытался достучаться до кричащего отца, до разочаровавшейся мачехи.       Но всё было зря. Я словно тот самый мотылёк, который «захватывал» горящую лампочку в поле зрения. Отправившийся в ночное путешествие, я продолжал удерживать направление своего полёта под определенным углом, а после, бился о включённую лампочку в комнате, но по итогу, тот самый мотылёк, тот же я, оказывался проигнорированным. Меня не выпускали на свободу, а просто наблюдали за медленной и предначертанной смертью. Но, что самое трагичное — даже перед смертью, мотылёк видит свечение от лампы.       Этот холодный, безжизненный и не подающий надежд, свет.       Первое время, я с энтузиазмом отвечал на примитивные вопросы при встречах и знакомстве, поддерживал разговоры и старался быть приветливым и громким, да и просто в очереди на кассе, я с лёгкостью мог завязать разговор. А после поступления в первый класс старшей школы, после нравоучений… отца, я понял, заметив, что меня вовсе не слышат, я осознал, всё это — банальная, приевшаяся, и никому не нужная, привычка и маска. Встречая давних знакомых, мы тут же интересуемся как сложилась их жизнь, но по правде говоря, всем плевать.       Или я не прав? Но теперь мне нет дела до мнение окружающих. Зачем улыбаться при виде чужой улыбки, если я этого не хочу, или просто не нахожу сил для движений мышцами? Вот и я осознал, что незачем. Я прекратил отвечать на вопросы и задавать ответные. Я просто выполняю определённые функции для подержания жизни, вот и всё. И встреть кто мою шестнадцатилетнюю версию, этого яркого и громкого паренька, никто бы не поверил, что я был таким. Теперь же я больше похож на человека, который пьёт успокоительные в лошадиных дозах, хотя, я и принимаю лекарства, моё отношение ко всему — это просто безразличие.       Одиночество преследует меня по сей день, кажется, если бы не старший брат — единственный кто у меня остался, поддержав и забрав под своё крыло, я бы рехнулся, стал социопатом, или откинулся на ближайшем мосту — там просто красивый вид. Хотя и это не спасло меня от встречи с рекой и полными лёгкими воды. Повсюду: в ресторанах, барах, машине, собственной квартире и продуктовом у дома, на работе общаясь с людьми и рассказывая историю об очередной картине. От одиночества никуда не денешься, ведь оно всегда рядом, всегда. Прямо как тень. Страшно представить какого жить сциофобам. Я словно пустой сосуд, в котором гуляет осенний ветер, в домике у пирса.       Тот самый неудавшийся глиняный кувшин, который дал трещину и его оставили на промозглой земле, дабы он медленно терял верхний слой глины, и по итогу сканул в первобытный вид. Было больно, но сейчас никак. Я всё так же продолжаю существовать, ведь жизнь давно потеряла краски, не в прямом смысле, я всё так же отлично понимаю картину, вижу неординарный подход и мысль, просто всё окружение стало никаким — пресным. Люди любят говорить «серость». Но, мне кажется, всё не совсем так. «Тауп» — я бы назвал это именно так. Ведь серый — слишком насышенный, глубокий и тёмный. Но ещё лучше подошёл бы «прозрачный» — я чувствую себя именно таким.       Вот и сейчас.       Мой день начинается с привычных и давно выученных действий, прямо как у робота, запрограммированного на выполнение определённых задач. Даже будучи в состоянии амёбы, чёртова педантичность не даёт покоя. Чистка зубов, бритье лёгкой щетины, контрастный душ, крем после бритья и лёгкий парфюм на шею. Пижама отправилась в стирку ещё при входе в ванную. Вытирая тело, а после отправив полотенце в машинку, тут же запускаю на долгие два часа, конечно, не забыв о капсуле. Те, кстати, стоят в прозрачной баночке и постоянно заостряют мой взгляд, а фиолетовая жидкость с голубым кондиционером заставляет обратить на себя внимание.       Взгляд падает на собственное отражение: безликий, расслабленный и уставший — мой вид так и кричит о требовании поспать, ну или хорошенько поесть, дабы прошли круги под глазами и появились щёки, а не эти пугающе-острые скулы. Я не выгляжу стройным, скорее, тощим, словно пролежал не один год на койке под капельницами. Хотя, не хотелось бы оказаться там вновь. Но, куда ещё больше девяти часов сна, которые я провёл в постели под звук настенных простых часов с римскими цифрами, которые отвлекают звуком клацанья и помогают хотя бы немного прекратить рыться в собственной голове.       Кажется, я схожу с ума, если уже давно не сошёл окончательно.       Чистое бельё и носки оказываются на теле. Как бы я не любил ходить босым, я в очередной раз забыл включить тёплый пол, а тапочки… следует купить. А после и большая чёрная футболка с запахом порошка и тем самым кондиционером и парой мятых складок, которые образовались после того, как она была на полке с другими вещами, тут же неприятно холодит кожу, из-за чего я ёжусь. Футболка больше раза в три, если не больше, ещё и оверсайз, так что я в ней утопаю, словно в платье. Молочный вязаный свитер и кофейные брюки укладываются на, уже заправленную шерстяным пледом кровать, такого же кофейного оттенка.       На часах начало девятого утра. Следует выпить чашечку чая, а лучше ещё и прихватить что-то перекусить, желудок скажет спасибо, хоть я и не чувствую голода, точнее вкуса, всё одинаковое, словно пресное. Уже и не вспомню то время, когда я пускал слюни при виде пиццы с тянущимся сыром и вяленными колбасками, да бутылочкой пива под хохот старых школьных друзей. Славное было время, жаль что прошло. Было весело, словно только вчера, хотя и прошло лет как десять. Теперь же меня просто тошнит, а желудок скручивает.       Боже, главное не блевануть и удержать в себе желудочный сок, а то потом весь день кислятина на языке. Проглатывая вязкую слюну, понимаю, что пора одеваться. И зачем я только надел эту футболку? Хотел почувствовать запах и тепло её владельца? Но зря — вещь неоднократно была в стирке, и давно пропахла моим порошком и домом… А может мне просто так спокойнее? Каждый раз надевая эту вещь, я чувствую себя комфортно. Нет, не так. Я нахожусь в том самом штиле, а не в простом спокойствии, перед очередной навязчивой мыслью.       Его горячие и такие большие ладони на моей талии, в то время как я варю нам кофе и смеюсь от щекочущих кончиков волос у шеи, а так же дыхания в ухо. Если представить время, когда я просыпаюсь нагим, чувствуя чужую руку на животе и наблюдаю за размеренным дыханием того самого человека… А после, замечая утреннюю эрекцию и не удержавшись, проникаю под одеяло ладонью, ведь он тоже голый. А я продолжаю поглаживать пальчиками его член, довольно улыбаясь и радуя его утренним минетом, а после, мы подолгу будем целоваться и в наслаждении прикрывать глаза от тёплых ладоней и нежных губ со смешками.       Это было бы именно так, как описывают в романах? В тех самых, где автор прекрасная женщина, ведь мужчина не в состоянии сотворить нечто такое, что затронет саму душу и заставит сердце биться быстрее, и ты не скинешь всё это на гипертонию. Автор, умеющая передать все чувства персонажей и невольно заставляющая проникнуться в сюжет, стать тайным зрителем чужой жизни, словно ты подсматриваешь над парочкой, хоть и выдуманной… Хотя, всё это и является лишь собственными мыслями, ведь мне, к сожалению, а может, к счастью, не доводилось испытывать тех самых окрыляющих чувств.       Любовь, она самая, да?       А та самая футболка — лишь обычная хлопковая ткань, являющаяся позаимствованной, не украденной, боже упаси, вещью. Когда-то в зале фитнес клуба, где я часто занимался йогой, пытаясь услышать самого себя. Спойлер: не помогло. Мне пришлось забрать чужую вещь, ведь свою сменку я не брал, накинув лишь пальто, а в душе уже намочил вещи и просто стоял нагим, понимая какую глупость совершил.       Не смог же я ехать как какой-то извращенец, в одном пальто… Но по воле случая, я взял вещь без спроса хозяина из соседнего шкафчика. Хоть и оставил сумму на которую можно купить хоть десяток таких, я всё ещё чувствую, словно украл сердце для трансплантологии и из-за меня умер пациент.       Неожиданную тишину прерывает звонящий телефон.       — Доброе утро, Тэхён-и. Как самочувствие? — первое, что я слышу, столь добрый и заботливый голос, хоть и слегка взволнованный.       Это единственный человек, который остаётся рядом. Не бросил, не отказался, поверил в меня и забрал. Он звонит каждое утро, хотя тот ещё трудоголик, держащий небольшой, но успешный ресторанчик, который довольно популярен, из-за чего, времени на встречи или полноценный отпуск практически нет. Но даже так, хён всё так же выделяет мне пару дней в неделю, и каждое утро, по возможности звонит, хотя я и сам в состоянии придти к нему и посидеть в его уютном кабинете, где есть замечательный кожаный диван, а для меня ещё и плед с парой подушек.       Он и вправду беспокоится, словно настоящий родитель, но не тот кто сотворил, а кто воспитал, один-единственный человек, однокровный брат, но возникает чувство, что он мне как отец, ведь именно он поучал меня всему. Мы не близнецы, но очень близки. В то время как от меня отвернулись все, он единственный, кто поддержал и не осудил, а так же спас, уехав в другой город с чемоданом и без единой мысли о последствиях, а лишь беспокоясь о моём состоянии. И если бы не он, я бы не стоял сейчас перед зеркалом и не рассматривал те самые рубцы на коленях…       — Доброе, хён. Я недавно проснулся, ещё не совсем успел придти в себя, а так более чем в порядке. Ты на работе или приедешь на наше место? — старший отвечает, что будет через пол часа, и я понимаю, что мы наконец-то встретимся. Я поглядываю в окно и замечаю тёмные тучи — будет дождь, надеюсь не сильный и я успею добраться в квартиру. — Я буду через двадцать минут, наверное, да… — и более не требуется слов. Слышу как на той стороне трубки тяжело вздыхают — что-то точно случилось. Мне не требуется даже видеть его, я уже слышу его довольно нервный тембр.       — Тэ… Если нет сил, то можешь не утруждать себя, и… — обеспокоенный голос брата, звучит с некой виной, словно он заставляет меня выйти на улицу и заодно из панциря, хотя от части это так. Сокджин, являясь занятым человеком, кажется, заботится обо мне больше, нежели я сам. Он единственный, кто не смотря ни на что, всегда рядом, хоть и не физически, но ментально так точно.       — Нет, я ведь всегда прихожу туда по понедельникам, да и ты наконец-то посидишь хоть где-то помимо кабинета. А значит я обязательно приду. Да и я собирался по делам… — я всё ещё раздумываю о поездке в супермаркет. — Я в ремиссии, ты же и так знаешь, как и последнее время, всё не так плохо, просто… — пытаюсь найти подходящее слово, но понимаю, что всё, что творится в голове, просто невозможно описать словами. И брат это понимает, даже больше меня самого. — Закажешь мне чай? Не хочу обжечься, — ненавижу кипяток, хоть и принимаю душ, словно пытаюсь свариться. Может, в душе я рак, который желает окрасить панцирь ярко-красным, а заодно и свариться?       Снова эти нелепые мысли, боже…       — Конечно. Будь осторожен, хорошо? Не торопись, мне сегодня не срочно, так что выделить пару часов в состоянии, — наконец-то он хоть немного отдохнёт от работы.       Я слышу как звучит снятие сигнализации на его авто, а после хлопок двери и облегчённый выдох. Он уже выезжает, и приедет в наше любимое кафе, ведь до его ресторана мне бы пришлось ехать на машине, а до этого места пешком менее пяти минут. Так и вижу как он закажет мне чай, дабы тот немного остыл, а я приду ровно через пять минут, но перед этим ещё следует одеться и просмотреть не забыл ли я внести один из продуктов в список.       — Хорошо, — я отвечаю в привычной манере, спокойно, прислушиваясь к словам старшего, но даже сейчас чувствую с каким недоверием он смотрит в зеркало заднего вида, при этом хмуря брови, и будь я рядом, сказал бы, что у него скоро появятся морщины. Уже вижу как он отъезжает от заднего дворика. — Джин-хён, даже если я стою на светофоре ожидая зелёного, смотря на пролетающие мимо машины, это не значит что я прыгну под одну из них, — каждый раз когда я снова начинаю много думать, он беспокоится, что я спонтанно решу покончить со всем этим, и каждый раз я заверяю его в обратном. — Это довольно нецелесообразно, подставлять того же водителя, знаешь ли.       Я так и чувствую, как он закатывает глаза, но всё так же отмалчивается каких-то полминуты, довольно затяжных, переосмысливая и понимая, что я лишь шучу и ему можно расслабиться. Не спорю, я думал, и продолжаю думать о смерти. Я так же исписал не один лист с способами самоубийства — их накопилось около десятка, но позже понял, что у меня просто нет энергии на это всё, а так же из-за обещания брату. Лень? Тот самый ужасный и порочный грех, за который отправляют в само пекло? Да, именно это. Хотя в этом есть свои плюсы — имея седьмой грех, просто нет сил на остальные шесть.       — Ладно, — не прошло и минуты, как он сдался, понимая, что я действительно в том самом состоянии амёбы и не попытаюсь что-то выкинуть как в одну из ночей. — И всё же, ты слишком прекрасный для какой-то «мазды» с потным водителем, — отшучивается, из-за чего заставляет приподнять собственные уголки губ.       — Тогда, обязательно отыщу принца на белом коне, — не дожидаясь ответа, отключаю телефон, решая начать собираться.       Всё же, на сегодня у меня есть определённый процент энергии.

***

      И почему каждый раз намереваясь что-то сделать, моим планам приходит конец? Тот самый закон всемирного жанра? Нет, просто жизнь до чёртиков непредсказуема, а от того и не так скучна. Как и сегодня. До ресторанчика идти меньше пяти минут, поэтому отправиться на машине я не решился, ведь понимаю, что поехав за продуктами, в дороге буду не пару минут. Иногда, неторопливые прогулки помогают проветрить голову, что я безумно люблю. Но точно не сегодня, чёрт. Я уже так и чувствую насколько сильный будет ливень — уже ощущаю тот самый запах, а ещё гроза и молния. Я, конечно, не боюсь… если только самую малость…       На узкой улочке нет ни души, кроме, разве что, деревьев и пары кустов ели. Конечно, сегодня воскресенье, да и только утро. Нормальные люди отдыхают, спят или готовят завтрак, но только не Джин-хён, тот ещё трудоголик. И, конечно, не я, который планировал отправиться за покупками в гипермаркет на ближайшую неделю, сразу после встречи.       Достаточно поднять взгляд и я вижу насколько тёмные тучи нависли прямо над головой. Я уже слышу тот самый смешок исходящий от природы, что так и кричит «сейчас немного освежим тебя милок, а после ещё и гром врублю, так, для более эффектного выхода, да так, что любой запор не страшен будет». Да, спасибо, я весьма благодарен за столь великодушную заботу.       И не так важно, что никто на прямую мне ничего не говорил.       За собственными размышлениями, проходят те самые пару минут, и вот я уже вижу фасад с прозрачными окошками в пол и лёгкими воздушными шторками молочного цвета внутри ресторанчика. Это место одно из моих любимых, здесь мало людей, приятная ненавязчивая музыка, а хозяева, супружеская пара в возрасте, которые всегда радуют новинкой десерта, от которого текут слюнки.       За чай я и подавно молчу, уж не имею понятия каков сбор, но хозяйка однажды проболталась, что лично составляет рецепт того или иного напитка. «NICE FLEUR» встречает приятным теплом, лёгким джазом исходящим из, кажется, граммофона которому больше лет чем всем вместе взятым посетителям, а у стены, возле дубового шкафа с не одним десятком книг, сидит тот, ради кого я и решил сегодня пройтись.       — Доброе утро, хён, — я уже вижу, что он как и обещал выполнил мою просьбу — купил чай, а себе, как и всегда двойной американо. — Ты снова гробишь своё сердце, — вовсе не спрашиваю, ведь зная его не первый год, а практически всю жизнь, да и страсть к заряду энергии. Хотя иногда, кажется, что он пьёт кофе не для того, чтобы взбодриться, а просто ради горького послевкусия на кончике языка.       — Это цикорий, — наигранно кривится старший. — Ты только представь, госпожа Хан, ни в какую не соглашалась готовить мой кофе… Сказала, что это, — о, я уже вижу, что хоть по цвету напиток и похож на арабику, но вот запах немного другой, — намного полезнее. Ведь, цитирую: «Хотя бы у меня не пей эту виновницу гипертонии и пожелтевших зубов!» Нет, Вы точно сговорились… — иногда, мне и правда жаль хёна, но вспоминая его пристрастие к кофеину, я лишь качаю головой, принимаясь к выбору завтрака. — Ты снова не выспался? — он заботливо заглядывает в глаза и, едва слышно цокает языком — заметил синяки, подвигая мою чашечку чая.       — И в этом я согласен с госпожой Хан. Спасибо, — принимая чай. — Нет, просто поздно уснул и рано встал, — «это одно и тоже», — слышу я в ответ, но лишь виновато прижимаю губы и принимаюсь за всё ещё горячую чашку с зелёным чаем. Делая глоток, в наслаждении прикрывая веки, чувствуя, даже не разлепляя глаз, как хён смотрит на меня, и, я уверен, он сейчас улыбается. — Возьмёшь для меня творожный чизкейк, пожалуйста? — так и не отвечая, слегка кивнув, размеренным шагом направился к невысокой стойке, высматривая на витрине мой заказ. И я действительно благодарен, ведь желание покидать мягкое и уже нагретое кресло полностью отпало.       — Доброе утро, милый. Я добавлю карамельный топпинг? — госпожа Хан приветливо улыбается, тут же принимаясь за мой заказ, попутно переговариваясь с хёном насчёт его заказа.       — Доброе. Буду рад, спасибо, — и я, так же ей киваю, замечая как она подмигивая интересуется насчёт второй половинки брата. Знала бы она, что у него иные виды на партнёра…       Этой милой женщине чуть больше шестидесяти, как и её мужу, который так же бывает здесь. Супружеская пара владеет этим небольшим кафе вот уже лет десять, и единственное что меня радует — меня не донимают вопросами и бесполезными разговорами.       Сколько себя помню, я часто сюда прихожу, с того самого момента как переехал в квартиру, а это было около двух лет назад, хотя и живу я в квартире на данный момент лишь пару месяцев, из-за случая годом назад, а после, проживая у старшего, всё же я снова переехал на бывшую квартиру, куда всё так же не успел купить домашние тапочки.       На самом деле, здесь очень атмосферно: по утрам людей почти не бывает, а я просто прихожу сюда и вдыхаю аромат разновидных пирожных, кофе и свежих листьев чая с цитрусами и прочим, а так же тех самых старых книг, около которых я и нахожусь, и парочку которых я брал на дом прочитать. Спасибо госпоже Хан, по истине прекрасная женщина, хоть и может дать оплеуху кухонным полотенцем мужу-шутнику. Приятный мягкий свет не слепит глаза, хотя я заметил насколько значительнее потемнело на улице, а молочная и мягкая мебель — расслабляет.       — Приедешь на выходные? Или я к тебе? — интересуюсь, дабы подумать, что приготовить на ужин, если он сможет придти, или же приду я. — Я планировал купить кресло-мешок и новый торшер, чтобы читать не на кровати, а у окна.       Джин ставит плоскую тарелочку с белоснежным творожным десертом и запечённой сахарной корочкой, паутинкой того самого карамельного топпинга, а так же парочкой кокосовых конфет в белом шоколаде, из-за чего на душе сразу становится теплее. Я уже чувствую как текут слюнки, и не отказываю от взгляда в сторону женщины, которая лишь мягко улыбается и кивает на угощение.              Десерты — это единственное, что я люблю, и, наверное, то, от чего я не откажусь, хотя и от вкусного и сытного обеда или ужина я не против. И всё же, перевожу взгляд на Джина, надеясь на положительный ответ, хотя уже вижу как тот поджимает губы и раздумывает над планами на ближайшие дни.       — Очень постараюсь, но не обещаю. Да и ты знаешь, что в любой момент можешь придти, это не только мой, но и твой дом тоже, — точного ответа так и не следует, а по голосу слышу, что он беспокоится, и я вижу, что ему действительно жаль. Я лишь отмахиваюсь, отламывая кусочек чизкейка десертной серебреной ложечкой. — В последнее время работы будет меньше, — я вскидываю бровь, а старший поясняет: — я нашёл нового помощника, сегодня уже начал работать. Поэтому, я и отдыхаю ближайшие пару часов, но всё равно недельку прослежу за парнем. Хотя уже сегодня успел заметить как тот прибежал ни свет ни заря, с чемоданом под боком и тут же начал кружить как ураган по залу, — он усмехается, и я представляю эту картину, как молодой парнишка, такой взлохмаченный и прыткий, старается всё успеть, а брат, который только спустился со второго этажа, где находится его квартира, разъясняет новичку его план действий.       Иногда, совсем немного, но я завидую людям, способным на столь огромное количество энергии.       — Я рад, что ты хоть немного отдохнёшь, — ведь я знаю насколько старший не жалеет себя, отдавая всего себя окружению. Подобное я заметил ещё с самого детства. Особенно, то самое время: мои практически девятнадцать, выпускной класс, мечта, обвинения, давление, наказание, и как итог: отказ от собственного сына, который утратил смысл жизни из-за слов собственного отца. Лишь хён забрал меня под собственное крыло, постоянно поддерживая и беспокоясь. В то время он полностью меня обеспечал, как морально, так и финансово, хотя старше на каких-то пять лет. — Что за человек?       — Твой одногодка, хотя разница в пару месяцев, приехал из Пусана. Как я узнал, сегодня должен переехать в квартиру. Кстати, неподалёку от тебя… — прозвучало слегка нервно. — Но это только после работы, он по приезде с перрона, так сразу ко мне. Шустрый такой, улыбка во все тридцать два. Мне нравятся такие люди, — и я вижу, что брату действительно нравится этот человек. Упорство и ум — залог счастливой жизни, да?       — А ты?       — М? — мычит, отпивая из чашки напиток, в то время как я успел съесть половину десерта. Хён непонимающе уставляется на меня.       — Ты был таким же: весёлым. Но после того как взял меня под опеку… — на мгновение, совсем на чуть чуть, я замолкаю, пытаясь спокойно вдохнуть, говорить тяжело, а вспоминать и вовсе больно. — До нашего побега, ты был таким счастливым, но когда ты решил забрать меня, совсем поник…       — Не считай себя виноватым, ты здесь вообще не при чём. Это моя вина, что я не смог заметить всё сразу, столько лет… — виновато склоняет голову, взяв мою руку в собственную, слегка улыбаясь, кивая. — Ты всегда был и есть моим младшим братишкой, и не важно, что от другой матери, я не в праве говорить об этом, но ты и сам знаешь какая моя мать. И я был бы рад, вообще не знать ни мать, ни отца. Но, именно ты — заметно выделяет, — являешься моей семьёй, понимаешь? И никто этого не изменит, как бы не пытались, чтобы не чесали языком. И, вспомни то время. Помнишь ведь, как к нам относились? К тебе? Ты и сам должен понимать, что не они наша семья, а именно мы, Тэхёна-а…       «Мы» — никогда «ты» или «я». Всегда вместе, с тех самых пор как я переступил порог отчего дома, так же и покинул его.       Конечно, а как тут забыть? Строгий взгляд, низкий, но грубый властный голос, крик с вылетающей слюной и замахивающейся рукой. Грубая хватка за шкирку, падение спиной прямо на стеклянный обеденный стол. Помню кровь, много крови. Снова крики и взгляд с омерзением. Разве так смотрят на собственное чадо? Я ведь просто сказал, что подал документы в университет, только не в мед, а тот, куда я мечтал.       Вот только отцу подобное не понравилось, он всё-таки известный пластический хирург, а мать стоматолог. А сын стал грязным пятном на репутации фамилии Ким — не пожелал ступать по той же тропе, а уж тем более с другими предпочтениями с второй половинкой. Я не был как старший брат, который учился на диетолога, хотя по сути, он так и не начал работу в больнице, а открыл собственный ресторанчик.       Он просто до жути любит вкусную еду, а ещё меня.       Ну, не есть, кусаться иногда, а так просто, как он говорит «просто за то, что ты у меня есть, братишка», а потом так нежно гладит по волосам и целует в висок, прямо как мама младенца перед сном. Я бы тоже так хотел, но маму я плохо помню, образ совсем расплывчатый. Только иногда во сне вижу утончённый силуэт: брюнетка с короткими волосами, низкая такая, но очень волевая и с грустными глазами, но всегда улыбающаяся мне, запах её этот, сладкий такой, вроде бы ваниль и что-то ещё. Помню, как целовала в лоб перед сном, говоря «сладких снов, мой мальчик», а после тьма и конец сна.       А потом пришёл мужчина, в тот самый день когда её не стало.       Грозный такой, высокий и хмурый. Мне было восемь, только заканчивал второй класс, в провинции Тэгу. Друзей много было, а ещё сосед: добрый дедушка, давал пару шоколадных конфет пока мама не видела, и улыбался так, прямо как внуку, а не соседскому пацану. Но мама всё равно обнаруживала обёртки от kopiko, но не ругала, не била, а просто вытирала уголки губ от молочного шоколада, своим белым фартучком и говорила, что не следует есть сладкое перед основным приёмом пищи.       Прости мам, но по утрам я пью сладкий какао или чай и ем пирожное, иногда, правда. Может, таким образом, я надеюсь, что ты снова вытрешь мне уголки губ, ласково улыбнёшься и скажешь, что ужин будет через десять минут, а потом уже можно съесть ту самую конфету дядюшки Ли?       Но, я понимаю, что это невозможно — мёртвые не в состоянии заговорить с живыми.       — Мне никогда не нравилась политика отца, его методы командного воспитания… И мне жаль, что я не увидел всего того, что он делал раньше… — хён незаметно сжимает ручку от чашки, но я это замечаю.       Он с неприязнью вспоминает нашего общего отца, который после смерти моей матери, которой он по сути воспользовался в одной из командировок, а после ночи, уехал к законной жене. Но после смерти моей матери, он забрал меня из Тэгу в Ульсан, а там, как оказалось, у него была семья: жена, которая не обращала на меня внимания, лишь усмехалась, при виде как отец снова ругает и поучает.       А так же старший на пять лет брат — Сокджин, он и стал мне ближе всех. Кажется, без него я бы не выдержал давления отца, у которого были замашки ещё со службы, и он так и не видел разницы между сыновьями и армией, вечно срываясь на мне, хотя логично подумав, именно на старшем вся ответственность, но Джин-хён всегда слушался отца, точнее, делал вид, вынашивал план и в мои неполные девятнадцать, сбежал со мной от отца-командира и матери-пофигистки.       Именно после того, что он увидел в гостиной, он решился бежать.       — И моя усталость, точно не из-за тебя, я ведь женат на работе, если ты не забыл. Так что, кушай, Тэ, и не забивай голову лишними мыслями, тебе и так следовало бы… Не знаю, отправиться в Канвон-до, Чхоксан? Я постараюсь разобраться с документацией вместе с помощником, и мы могли бы вместе отдохнуть, как тебе? — и вновь кивает на, откуда-то взявшуюся вторую тарелочку с шоколадным тортиком, в котором я заметил ягоды вишни. Знает, что я не люблю приторную сладость, а если и ем, там должно быть что-то кислое или менее сладкое.       — Твоя правда, мы давно не отдыхали вместе. Да и, ты бы мог позвать своего будущего парня… — от моего намёка на постоянного посетителя его ресторана, который, как мне показалось, надёжный и проявляет знаки внимания к брату, он тут же отвёл взгляд, стараясь сдержать улыбку, но после, отмахиваясь, выдал:       — Это всего-лишь мой знакомый из прокуратуры, не преувеличивай… — звучит неубедительно.       — Но ты не отрицаешь слова о парне, — киваю я, замечая как старший зарделся и пытается зацепиться взглядом за ближайший цветочный горшок. И всё же, я не один раз видел того самого прокурора — Ким Намджун, тридцать три года, спокойный, но неуклюжий и, как я заметил, любит читать, постоянно рассказывая хёну о гениальных поступках героев с той или иной истории. А старший так улыбался, что мне и самому захотелось, но я сдержался, отправившись из его кабинета, домой. Я знаком с этим мужчиной, и могу ему доверить брата. Он заслуживает счастья. — И в кого ты такой? — бурчу я под нос, всё же пробуя сладость.       — Какой? — усмехается, по доброму так.       — Заботливый, тёплый, надёжный, незаменимый. Слов не хватит, хён, — и я имею ввиду вовсе не температуру тела и слова «семья», «обязан» и «должен».       — В тебя, дурашка, — хмыкает, а после щёлкает по носу, и я вижу, что он расслабился, заметив, что я и вправду в спокойном состоянии. — Мы ведь братья, как никак, и я безумно тебя люблю. Наша связь ближе, чем родительская, запомни, Тэ.       — Спасибо, хён… — хоть я и понимаю, что до конца жизни не в состоянии его по настоящему отблагодарить, разменной монетой, да?.. — Я тоже, безмерно тебя люблю, — ведь, помню в каком он был состоянии в ту самую ночь, из-за чего, более не посмею привести его в подобное состояние.       Ближе… ведь родители отказались от сына, а брат спас защитил, забрав с собой.       «Поддержка», «взаимопонимание» и «искренняя любовь», — именно так я могу описать наши отношения, именно поэтому, я благодарен и люблю хёна. Он слишком хороший для этого мира, слишком милосерден, но при этом с лёгкостью поставит на место, если того потребует ситуация. Помню, как-то хёна назвали красивым, и тогда я с пару минут рассматривал его лицо…       Крупный, но аккуратный нос. Широкие и густые брови, которые он подщипывает, прибирая лишние волоски. Выразительные и глубокие глаза. Круглое, но слегка вытянутое лицо. Пухлые, малиновые губы, которыми он любит причмокивать когда ест что-то вкусное. Его высокий рост, на пару сантиментов выше меня, а ещё широкие, но сложенные плечи, обтянутые в костюм. Подтянутая фигура, из-за частых тренировок, но не выраженные мускулы, всё в меру.       И тут, я посмотрел на него с другой стороны, и понял — он и правда красив. Я забылся: не обращая внимание на внешность, да и на окружающих мне нет дела. Кто там сделал ринопластику, купил брендовую сумку, туфли, шарфик или телефон последней модели. Но я осознал, что да — он очень красивый. Я всегда чувствую нутро человека. У брата оно тёплое. Душа, или как это любят называть?       При жизни я повстречал многих, но никогда не заострял внимание на внешней оболочке. Главное — отношение, коммуникация, мировоззрение, взгляды на те или иные моменты, ситуации, проблемы и их способы решения. Я настолько отвык от современных правил, ведь привык видеть не красоту, а чувства. Глядя на картину, я не смотрю на то, как именно нанесён оттенок, линия, контур, я лишь отыскиваю и объясняю, что здесь изображено, что художник пытался или пытается донести.       Дело искусствоведа, коим я являюсь, заключается именно в этом — понять те самые чувства, энергию, посыл. Хотя, уже в университете мне делали замечания, что мои мысли бывают нестандартны, но я так не считал и не считаю, просто говорю о том, что чувствую от предоставленной мне работы, а не вижу просто картинку — оболочку.       И, я не жалею о том, кем стал в итоге, хоть и пришлось пожертвовать многим — душевным состоянием. Ведь, будь я пластическим врачом, которым меня решил сделать отец, я бы просто не смог — умер бы, ещё в ту ночь, если бы не Джин-хён, я бы не пил сейчас чай, не видел его улыбки и искренних чувств, а так же, не жил ради него, искусства и этой спокойной неторопливой жизнью.

***

      Мы по настоящему наслаждались покоем, посидев ещё минут с сорок. А потом хёну пришлось уехать на работу, я же остался ещё на некоторое время. Всё же, тот самый помощник, которого как оказалось порекомендовал Намджун, да и к тому же он его младший двоюродный брат, который только закончил гостинично-ресторанное дело, и сразу, так сказать решил влиться в дело — приехал первым рейсом из Пусана к Сокджину и приступил к работе.       Пока что, наблюдение за персоналом, бумажно-печатная работа. В частности, именно она занимает больше всего времени, и именно с этим хёну будут помогать. Я спросил у него «для чего ты стал его сонсэннимом?», а его ответ был настолько прост «я просто могу, а ещё он хочет открыть своё кафе, но пока что наблюдает за делами и помогает мне», прямо в стиле хёна. Когда он говорил об этом парне, он смотрел на меня с лёгкой улыбкой, и я заметил, что он глубоко задумался. Мне было интересно узнать его мысли, но он отмахнулся, и я осознал, что не следует продолжать данную тему, но я понял, что он думал об этом неизвестном мне парне.       Смотря на хёна, сидя напротив и наблюдая за размеренным дыханием, лёгкой улыбкой и глупыми шутками, я часто жалею о том самом поступке, который изменил всю мою жизнь и дал понять, раскрыв глаза на многое. Только очнувшись, я увидел то, что на всю жизнь, прямо как фото на полароиде, останется в собственной памяти. В ту ночь, я впервые видел как хён рыдает; его отчаянье, страх, боль и, в конце концов — облегчение — всё это, я впервые лицезрел в его глазах… И мне стало так стыдно, ведь я сделал ему больно, не разобравшись до конца в произошедшем, не пошёл к нему.       — Почему в самые счастливые моменты, внезапно, охватывает страх? — начало десятого вечера, а я, сидя в кресле на открытом балконе, задаюсь вопросами в пустоту, смотря на раскинувшиеся звёзды в небосводе. Возможно, ожидая ответа. Не от всевышнего, нет. Ведь в тот момент когда собственная мать умерла на руках, я молил Господа, рыдал стоя на коленях, захлёбываясь в слезах и отчаянье, но меня никто так и не услышал. Поэтому, это скорее привычка — рассуждать вслух. Максимум, кто в состоянии мне ответить — собственный внутренний голос. — Оглядываясь назад, я понял, что знал всё уже тогда. Что сверкающий мир, раскинувшийся перед глазами, скрыл истинность сквозь радужный калейдоскоп.       — Просто жизнь сама по себе неизвестна, — звучит в ответ на первый вопрос. — Но неужели мир настолько хрупкий? Те же научные открытия, окружение и человеческие изобретения? Людские способности иногда поражают воображение. Неужели всё это так легко сломить? — вопрос звучит довольно непринуждённо, но в тоже время словно из-под толщи воды, где-то в отдалении. Либо же, я просто не вслушиваюсь в этот голос.       Но… чей же он?       — С помощью лёгкого дуновения ветра, всё это может рухнуть. Вся жизнь, мир и творения. Но развернувшись, обойдя стороной и закрыв глаза, приходит осознание — боязнь принять себя настоящего — это самое страшное… — я и сам не понимаю, кому я отвечаю. Возможно, это тот самый образ в голове, галлюцинации или бред, но точно не божество. Но даже так, я продолжаю, словно не в состоянии обернуться и взглянуть на хозяина столь спокойного тембра. — Если бы я мог вернуть время вспять, то в какой момент я должен вернуться? И, как только я окажусь там, отменятся ли мои ошибки? Будет ли там моё счастье?       — Ошибки всегда присутствуют в жизни любого живого организма — и это нормально. А насчёт места… Спустя много времени, есть места в которые нельзя вернуться. Но… — я чувствую сомнение с лёгкой задумчивостью, — можно ведь отыскать новые, Вы не согласны?       Что?..       — Что? — уже вслух. Ведь как оказалось, всё это время я слышал голос человека. Живого, стоящего на соседнем балконе, отперевшись на кованное ограждение. Нас разделяет каких-то полтора метра, и лишь обернувшись, я понял, что незнакомец стоит за моей спиной. Всё это время, пока я рассуждал вслух, думая, что это внутренний голос — это был какой-то парень.       — Мне кажется, даже переехав на другой континент, можно найти «своё» место. Такое, знаете, где спокойно и хорошо, — и только сейчас молодой мужчина, нет, скорее парень, поворачивается ко мне лицом, наклоняя голову к плечу, бесстыдно рассматривая моё лежащее тело в мягком кресле и бежевым ковром под ним. — Прошу прошение, Чон Чонгук, Ваш новый сосед… — поджимая губы, представляется, нервно прикусывая нижнюю губу. Нервничает.       Иногда, я поражаюсь гениальности архитекторов. Как можно было соединить два соседских балкона, при этом не перекрыв их между собой? Я не любитель закрытых пространств, поэтому и балкон у меня летний. Маленькая Франция с круглым кофейным столиком бронзового оттенка, креслом тёмно-серого цвета и светлым ковриком с длинным ворсом, который я мучаюсь стирать каждый месяц, а после сушить на этом же балкончике. И вот сейчас, находясь на свежев воздухе, когда уже давно следовало спрятать весь текстиль, я чувствую как холод щипает кожу, а новоиспечённый сосед тянет улыбку и ожидает ответа.       — Тэхён, — с запинкой, но всё же отвечаю. — Ким Тэхён. Долго Вы здесь стояли? — его глаза шокировано уставляются на меня. То ли из-за моей профессии, будучи человеком, который постоянно светится в национальном музее современного искусства. Хотя он и не похож на того, кто любит отыскивать что-то новое на холстах. И я не говорю о внешнем виде: часть чернильных тату, виднеющихся из-под растянутой домашней футболки, множество колечек в ушах и длинные растрёпанные пшеничные волосы, вовсе нет, это не имеет отношения к увлечениям. Его взгляд, энергетика и… запах.       Он пахнет спокойствием, но при этом тепло.       — Достаточно, чтобы увидеть весь мир, — смотря в мои глаза.       А я выпускаю облако сигаретного дыма, наверное, впервые позабыв о шраме на большом пальце левой руки, и о том, каким именно способом наношу новые шрамы.       Год назад. 30 августа 2021 год.              Со временем, некоторые моменты становятся ярче, другие же угасают вместе с самой большой и массивной звездой, мгновенно сгорающей и взрывающей сверхновыми мгновениями. Ради этого момента существуют как встречи, так и разлуки. Каждая аллея, каждый перекрёсток и путь, которые я прохожу — всё это, вело меня в одно и тоже место. В этот самый момент, когда я увидел столь ярую ненависть, омерзение и насмешку в глазах отца, я осознал, поверил в его слова и просто не смог придти к адекватному решению.       Я никого не слушал, не видел, не хотел. Я просто шёл по ночной тропинке, озаряемой луной, понимая — это мой конец. Это была та самая последняя капля. Я правда, правда держался из последних сил: когда мне было восемь и меня отняли от тела матери, от её холодных рук; кода мне было двенадцать и я получил пощёчину от отца, из-за чего не удержавшись упал на стеклянный сервиз и сломал руку, а так же порезался об стёкла и получил семь швов; когда мне было шестнадцать и отец оскорблял меня, называя позором семьи, желая отправить в клинику на «лечение от психических отклонений», лишь из-за моей симпатии к однокласснику; и, наконец-то, тот самый день — мои восемнадцать, когда Джин-хён всё осознал и понял, что всё не в порядке.       Я не в порядке.       В мои неполные девятнадцать, в тот самый вечер, когда я стоял перед отцом на коленях, совершенно голым и таким незащищённым, оскорблённым и с огромным грузом за спиной. Всё это, лишь из-за моего желания поступить в художественный вуз, а не идти по стопам «родителей». В ту самую ночь, если бы не Джин-хён и его незапланированное возвращение домой, никто так бы и не узнал о воспитательных мерах отца, о его любви к наставлениям и следах на моём теле от ударов кулаком в живот. В ту самую ночь он планировал запихнуть меня в психиатрическую лечебницу, но там никого не лечат, а лишь держат на седативных и люди как те самые зомби.       Но Джин-хён приехал за забытым бумажником и оказался в гостиной, наблюдая за тем как отец уверяет меня в том, какой я грязный и мерзкий ребёнок, не желающий «жить как скажут все». Я помню тот холод мрамора под коленями, острую впивающую боль в кожу из-за крупинок риса, которые так и норовили пробраться под кожу. Эти взгляды всей прислуги мужского пола…       Он хотел, чтобы я почувствовал стыд, понял, что моё влечение к мужчинам не принесёт ничего хорошего. Что я больной, неправильный и грязный. И я чувствовал, всё то время когда двое охранников поджимали губы, пытаясь попросить мысленно прощение за собственные взгляды, ведь приказ отца нельзя нарушить. А мне оставалось лишь сидеть посреди гостиной и понимать — я грязный, никчёмный мальчишка.       — Лучше бы ты сдох вместе с этой девкой… — сидя за столом и упоминая мою мать, столь светлого и доброго человека, которого сам же и бросил. Этот мужчина, являясь моим биологическим отцом, не скупился на слова, никогда. Простая, случайная встреча в ресторане хёна, в ту самую ночь, более года назад, когда я поддался, не справившись с назойливыми мыслями, перешагнул через все рамки и уговоры с собственным сознанием. Всё это из-за забытого прошлого, что так неожиданно ворвалось со словами отца. — Что был пустым местом, таким же и остался. Не стыдно тебе? Посмотри на Сокджина — он стал человеком имеющим статус, бизнес и влияние. А ты? Добился чего-то своими рисунками? Поди и сам виляешь задом перед художничками, как личная шлюха… — я стоял в не его досягаемости, но, кажется, даже отсюда чувствовал запах из его рта. — А… Постой, натурщик, точно. Уж извините, я не вникаю в подобное… — он кривился, словно говорил о проституции.       Но и там люди получше чем он.       Он смеялся, смотря на меня, словно я тот самый ненавистный кусок брокколи, которые он ненавидит замечая его в тарелке со стейком с кровью. А я просто стоял и слушал, наблюдал за вылетающей слюной из рта, а переведя взгляд заметил мужчин —его знакомых?..       И я вспомнил ту самую ночь, тех охранников, и осознавал, чувствовал грязь, словно я и правда окунулся в болото — в прошлое. Но, я ведь просто решил придти к хёну, выпить какао и поговорить о завтрашнем дне, планируя съездить отдохнуть. Но я вовсе не ожидал встретить выпившего мужчину, звавшегося моим отцом, который приехал на встречу с коллегами, пристыдив меня перед незнакомыми мужчинами, смеясь и унижая.       Было больно. Но не за себя, а за маму и хёна. Мне хватило услышать всё это: какое я ничтожество, обмудок, а так же получить известие, что я вычеркнут из семейного регистра. Как-будто я рассчитывал на его долю.       Но на словах о том, что я являюсь бременем хёна, что лучшее моё решение — вычеркнуть себя из существования и воспоминаний — меня просто растоптало. Я решил, поверил на словах «ты думаешь, что Сокджин не жалеет, что взялся за тебя, слизняк?» И я вспомнил как хён постоянно интересовался моим самочувствием, отдавал последнее, оплачивал обучение, проживание, жизнь, и постоянно был рядом, не давая времени на передышку. На себя. Он всё время рядом, а я считал, что это нормально. Ведь его ласковый голос, прикосновения и переживания, были от чистого сердца. А я принимал, считал, что он меня любит. Но отец открыл мне глаза — я, его бремя, ничтожество, слизень… и грязь.       Если бы я услышал об этом, то не согласился бы бежать из дома с одним чемоданом и сумкой документов и налички. С бутылкой колы в рюкзаке и тёплой рукой хёна в собственной. Сразу после моего прилюдного наказания и шока брата, мне позволили отправиться в спальню, но я пошёл в ванную за баночкой таблеток. Но в тот же момент меня обнаружил хён.       Он был слишком спокоен, но я понимал, что в его голове полный шквал мыслей.       Он выкинул всё в раковину, приказал лишь собрать всё самое необходимое в сумку, перед этим приняв душ — я действительно нуждался в холодной воде. И уже через пол часа он сидел в моей спальне, просматривая пачку документов в руках, стопку налички в долларах и пару десятков вон, а так же просил сидеть рядом, ничего не говоря, спросив лишь одно: «Уедем вместе? Только мы, никто более не найдёт нас…» И я кивнул.       В ту же ночь мы вызвали такси, прибыли на вокзал и уселись на первый же рейс до Сеула, а там и начали жизнь с чистого листа. Без родителей. Отца. А хён лишь просил прощение, что не заметил раньше срывы отца на мне, ведь тот вечно относился ко мне с лаской, при людях, при всех, но не наедине со мной. Но, я никогда не злился на Джин-хёна, а лишь был благодарен, что тот бросил всё и всех ради моей безопасности, ведь знал отца, хоть и не до конца, но даже так он понимал, что переубедить этого мужчину, а уж тем более попросить прекратить обращаться со мной подобным образом — просто невозможно.       Я покинул ресторан, продолжая слышать пьяный насмешливый голос мужчины. Я просто плёлся улицами, не разбирая пути, не обращая внимание на окружение, голоса людей, колкие взгляды, на холод, ведь кофта так и осталась в ресторане, а футболка не спасала от слова совсем. Я просто делал шаг: один, второй, тысяча триста пятый. Я сбился со счёта, оказавшись в одиночестве. Здесь холодно и ветрено, но я смотрел лишь вперёд, наблюдая за лунной тропинкой на водной глади реки Ханган. А там, дальше, столько всего, ты просто смотришь и понимаешь, лишь в самую последнюю секунду, перед тем как перебраться через ограждение, перед тем как коснутся промозглой воды, сделав лишь шаг — а после лететь.       Вода, окружающая моё тело, разбивает каждую косточку на миллионы частиц, теперь же самый талантливый хирург не в состоянии меня починить. И, возможно ли вправить душу, как ту самую кость? Я тонул, но ничего не чувствовал. Боль? чушь собачья. Соль, она просачивается сквозь поры моей голой кожи, въедаясь и растворяя плоть, а я всё так же ждал покоя на дне глубоких синих вод. Возможно, я перерожусь, ведь я видел алый аквамарин на дне, хотя там полная тьма и лишь одиночество. Я ожидал конца на дне глубокой синевы, с красным отливом вдали, но после понимал, что кислород заканчивается, горло давит, а лёгкие горят — я умирал.       И теперь ты понимаешь, что самое страшное — потерять себя, осознав, что в жизни могли бы быть и хорошие моменты, что возможно, была бы ещё одна маленькая возможность найти своё место. Но ты задерживаешь дыхание, хотя и понимаешь, что это конец. Когда лёгкие горят, когда голова лопается от давления. Но следом приходит покой, столь мягкие касания и тишина. Ты понимаешь — вот и всё, ты справился, просто скажите, что я поступил правильно, что это не ошибка. Я просто устал, решая навечно отдохнуть, так и не найдя смысла, сил и желания жить. Я просто устал, запутался и сдался. Жалел лишь об одном — я так и не сказал хёну «спасибо и прости».       А следом стало так невыносимо больно, я сделал глоток воздуха, разлепил веки, кривясь от яркого, как оказалось, больничного света и таких же белоснежных стен. Я увидел как Джин-хён рыдает, рвёт собственные волосы и держит мою ледяную ладонь, уткнувшись в неё. Я чувствовал его слёзы, впервые наблюдая за отчаяньем брата, за его мольбой, а после неверующим взглядом, его красными глазами и дрожавшими губами. Он так долго плакал, просил его простить, без года тридцатилетний мужчина, был так разбит лишь из-за меня. Я считал, что являюсь его бременем, поверил отцу, а тот был просто обозлён на весь мир, отыгравшись на мне. Хён долго раскаивался, что не смог предотвратить его слова, что не увёл из зала, что пустил этого мужчину.       — Хён… — мне потребовалось огромное количество силы, дабы сквозь саднящую боль в горле и давящую грудную клетку, произнести: — я не погиб, но что-то умерло внутри меня… — и я увидел взгляд брата, увидел его боль, словно я и правда умер — удачно покончил с собой.       А я просто сорвался, но вскоре пожалел. С того дня я поклялся жить, и выполняю обещание по сей день.       Настоящее время. 5 октября 2022 год.              — Мир — это скользящая лестница, покрытая окровавленными человеческими грехами, ошибками и неконтролируемым гневом. Так что, не совсем корректно говорить о моих глазах, не имея понятия о натуре. Я имею ввиду, в подобном ключе, не зная лично меня, как человека, — был ли мой ответ слишком резок или груб, из-за чего отвечая на столь странные слова новоиспечённого соседа, я тут же ощущаю его прожигающий взгляд сканирующий моё лицо, я так и вижу его приоткрытые губы и такие глубокие глаза. Кажется, он не ожидал подобного ответа.       Заинтересованность, небольшое удивление, возможно, восхищение?.. — всё это, отображается на его лице.       — О… — Чонгук, услышав это, удивлённо выпучил глаза, а после усмехнулся. Но, вообще-то, я говорил по факту. И только сейчас он моргнул, осознавая столь многогранные слова и их значение. — Но ведь у каждого имеется тот, кто подотрёт те самые следы? То есть, даже со временем, каждый человек встретит предназначенного ему судьбой, — и снова лёгкая улыбка, искренняя с морщинками у глаз.       Он так легко об этом говорит… Что за наивный чудак?       — Ты, — начал было я, — либо оптимист, либо же до одури глупый. Хотя, все оптимисты автоматически причисляются ко второму, — поднимаясь с насиженного места, чувствуя холод и лёгкий ветер, а так же непривычное отсутствие покалывания и запах жжённой кожи на внутренней стороне верхней конечности. Я замечаю, как он, разинув рот, уставился на меня. — Всего доброго, — делая шаг к заветной балконной двери и берясь за ручку, я вновь слышу его голос, который не заставляет меня переступить порог.       — А ты, как я заметил, реалист?.. — хоть и звучит как вопрос, но я понимаю, что он лишь спрашивает у самого себя. Констатировал, а теперь беспечно кивает собственным словам. Заметив моё желание покинуть балкон, он тут же встрепенулся. — Постой! — отчаявшись. — Я только сегодня переехал, ты бы мог мне помочь?..       — С какой стати? — моя бровь невольно изогнулась, наблюдая за этим шумным парнем.       — Я здесь совершенно никого не знаю, и мне нужно купить мебель… А мы ведь соседи, да ещё и практически одногодки, да? — он словно сомневается, продолжать ли начатое, но после моего кивка всё же закончил: — Вот я и подумал, что ты мог бы мне показать район? Город? — я продолжаю молчать, ожидая, что на сей раз он выкинет. И он добивает: — Магазин?.. — всё это звучит настолько невинно, словно ребёнок указывает на игрушку у незнакомого ему родственника, стесняясь собственного голоса и желания. — Если у тебя есть на это время, конечно же… И я так же не останусь в долгу!       Наглый, — его второе, а может и первое, имя.       — Не вижу смысла в бестолковых действиях. Я не госпиталь Анам, и не вижу в этом смыла, а тем более не имею собственных сил, — ведь на данный момент я желаю лишь принять горячий душ, и наконец-то избавиться от уличной одежды — на балконе было не так уж и тепло. И всё же придётся постирать треклятый коврик, а после переместить всё в гостиную. Но всё это завтра, а сегодня спать. — Ночи, — отмахиваясь тут же запираю дверь и всё так же слышу как Чон говорит что-то ещё, но я не вслушиваюсь и просто заскакиваю в гостиную, закрывая балконную дверь на замок — всякое может быть, возможно, этот парень, решит перелезть на мой балкон? Надеюсь, что нет.       Но я лишь пилю взглядом собственные ладони — почему-то, они дрожат, кажется, из-за слов этого Чонгука…       — «Но ведь у каждого имеется тот, кто подотрёт те самые следы, да?» — не сдерживаясь, произношу его слова вслух, и понимаю, что всю ночь буду размышлять над их содержимым, ведь говорилось вовсе не о косвенных следах и не о крови, и оба это понимали.

***

      За свои двадцать пять лет, Чонгук прожил хоть и не самую обеспеченную жизнь в провинции Пусана, но лично для него, самую счастливую и насыщенную. Ему повезло во многом: любящие и понимающие родители, старший кузен Намджун, с которым он прожил по соседству до своих двенадцати лет, но даже после переезда старшего брата в Сеул из-за учёбы, а после и постоянного проживания, Чонгук продолжал наведываться в гости и поддерживать всё такую же крепкую братскую связь. И вот, Чонгук заканчивает старшую школу, а после поступает на гостинично-ресторанное дело в Кёнсан, провинции Кёнсан-Пукто неподалёку от Пусана.       После успешной учёбы, Намджун не впервые уговаривая младшего, приглашает его в Сеул, обещая замолвить пару слов своему близкому, как Чонгук понял, на которого Намджун имеет большие планы, человеку. Так и получилось, что Чонгук неожиданно узнаёт, что тому самому знакомому срочно требуется помощник в ресторане. И, дабы не тратить времени зря, он тут же покупает билет, скидывая все попадающие на глаз вещи в чемодан и глубокой ночью уже едет на поезде в столицу, наблюдая за знакомыми мелькающими территориями родного города. Оказавшись ни свет ни заря у того самого ресторана под названием «soul heart», Чонгук почувствовал приятное тепло в груди, словно эти слова предназначаются определённому человеку.       Его не заставили долго ждать, и уже через пару минут он заметил заспанного молодого мужчину. Тот, к слову, как ни странно, был в одном накинутом халате и пижаме с белыми ягнятами. Чонгук не часто бывал в Сеуле, но общался только с Намджуном и парочкой его друзей. Приезжая к брату, он лично убеждался, что столичные жители, те ещё чудаки, но и представить не мог, что всё будет настолько… Неординарно. Его встретили перед главным входом, и пока на улице только виднелось, а фонарные столбы ещё не отключили, Чонгук плохо мог что-либо рассмотреть. А после того, как Чонгука при приезде попросили сразу позвонить, будучи на месте, он лицезрел предоставленную картину с мужчиной в пижаме.       — Чон Чонгук? — хрипловатый сонный голос привёл в чувство и заставил отвести пристальный взгляд от брюнета в столь комичной пижаме. Перед ним был высокий мужчина, Чонгук понимал, что тот старше, приблизительно возрастом как и Намджун, а может и младше. Мужчина с торчащими волосами во все стороны, кутающийся в махровый серый халат всё ещё не проснулся, и Чонгук заметил, что тот был в домашних тапочках… На улице начало октября и погода уже не радует тёплыми лучиками солнца, которые так и манят разбудить ни свет ни заря, перед самым будильником.       — А? Да, да. Простите, я Вас разбудил, Сокджин-щи? — виновато усмехнулся Чон.       — Всё в порядке, — Ким лишь отмахнулся из-за заминки младшего. — Много работы — мало сна. И можно просто Джин-хён, я не старше твоего брата… И да, спасибо, благодаря помощи Намджуна и тебе, я смогу немного больше спать… — Чонгук заметил на лице старшего несдержанную улыбку, а после, тот тут же махнул рукой, указав на задний двор ресторана. — Мы говорили с тобой вчера, и я уже успел подготовить с твоим братом для тебя квартиру. Вечером уже будешь там, только мебель прикупить и всё располагающее. А сейчас можешь оставить багаж у меня — после работы заберёшь.       Направляясь за здание, Чонгук отметил отведённую территорию, где обычно стоят мусорные баки. Это был закрытый участок и, здесь же стояла калитка с пин кодом, который Джин наказал запомнить, так как сотрудники попадают в ресторан через задний вход. Пара лавочек, два уличных стола под беседкой и пара удобных стульев, а так же горшки с декоративными пихтами — всё это более похоже на террасу перед кафе, но точно не на место для отдыха персонала и входа в само здание. Чонгук ощутил приятный уют и понял, что будущий сонсэнним заботится о персонале. По словам старшего, здесь можно отдохнуть как персоналу, так и ему с младшим братом, который часто захаживает. Чонгук не стал уточнять, почему тот не сидит в зале, да и не будучи в помещении он уже облюбовал это место с парочкой лампочек над головой.       — На первом этаже ресторан, я же живу на втором, но туда персоналу вход воспрещён, да и в принципе всем остальным, тоже. Хотя и смысла нет — мой кабинет в конце служебного коридора, там и тебе стол уже поставили, хотя можешь и в зале быть… на твоё усмотрение, — Джин, попав в тёмный коридор, тут же свернул и направился к лестнице, которая ведёт на второй этаж. Чонгук тут же ощутил вес чемодана и мысленно вздохнул от того, что придётся тащиться вверх, но выбора не было. — Остальное при начале работы. Твоя задача, как ты помнишь: разбор любимейшей макулатуры. Я сам буду давать то, что посчитаю нужным, а так же присмотришься к внутренней работе. Намджун говорил, что ты думаешь открывать ресторанчик, кафе?       — Да, — Чонгук услышал как старший вводит пароль и массивная дверь тут же отпёрлась с характерным сигналом, — но я пока что не уверен, вот и решил пока что присмотреться, понравится или нет. Где можно?.. — указывая на чёрный чемодан, уже успев разуться и оказаться в светлой прихожей.       — Возле дивана. Пойдём, — шаркая, уже новыми тапочками (те в которых он выскочил, оказались гостевыми и спросонья Джин не понял, что обувает), он тут же повёл Чонгука в такую же светлую гостиную, где и был белоснежный кожаный диван — Чонгук посочувствовал тому, кто его чистит. — Я бы мог отправить тебя во вторую спальню, но… — старший скосил взгляд на дверь, — бывает так, что младший ночует здесь, и я не знаю как он отреагирует, если кто-то окажется там. Он даже убирается там сам, — на лице появилась улыбка, но Чонгук не увидел ничего весёлого — грусть и частичка тоски с безграничной любовью. — На самом деле, я не думал, что ты приедешь так рано. Но я рад, что тебе не пришлось мёрзнуть на улице или ехать в пустую квартиру, да и ключи у меня. Лови, — в руках тут же оказалась связка ключей, — один от балкона в квартире, тот, что самый мелкий. Второй от здешних помещений, позже расскажу, какой к чему. Чай, кофе? — Чонгук лишь сейчас отвлекся от мягких тонов мебели и просторного помещения. — Какао?       — Не откажусь от кофе, с одной ложкой сахара, — благодарно кивнул, заметив как Джин заправляет кофемашину. — Спасибо.       — Это тебе спасибо. Я как всегда всё оставлял на завтра, а теперь сплю по пару часов. Тэ всё время угрожает обокрасть всю кухню, — хотя и сам понимает, что это невозможно, — и запереться вместе со мной в квартире, читая мне о Франце Ксавер Мессершмидт. Ты подумал, что невозможно выговорить его имя, но после двухчасовой лекции о жизни этого сумасшедшего, который лепил скульптуры человеческих чудаковатых голов, я запомнил, кажется, всё. Даже его родинку на мочке уха… — усмехается тот, постукивая короткими ногтями по дубовой столешнице.       — Это Ваш… — заметив насупившийся взгляд, тут же исправился: — твой младший брат?       — Как я и говорил, я не люблю всю эту формальность. Для персонала, я может и Сокджин-щи или Господин Ким, но, так как мы будем в одном кабинете, ты брат Намджуна и, надеюсь станешь моим другом, то давай на «ты»? — Чонгук удовлетворённо кивнул. — Насчёт брата: да. Он мальчик очень умный, но не любит напыщенность и показуху, хоть и мог бы вести себя как столичный индюк, но это точно не про него… Он, очень чуткий и добрый человек, хоть и ведёт себя так лишь со мной. Заслуживающий любви и внимания, которое я, к сожалению, не успел предоставить в своё время… Что-то меня не туда занесло, — с этими словами, сработала кофемашина и старший тут же предоставил чашечку горячего кофе, усадив Чона за стол, извинившись, ретировал в ванную дабы переодеться.       В тот самый вечер Чонгук расправился с меньшей частью документации, успел познакомиться со всеми работниками, коих было не так много — всего пятнадцать. Ещё утром принять поставщика свежего мяса, сделав новый заказ по наставлению Джина, а так же весь вечер пробыть в зале, и принять поздний ужин вместе с Кимом-старшим в его кабинете, где было заметно тише, нежели в полном зале. Если у Чонгука спросят зачем он решил разгребать чужие бумаги и присматривать за персоналом, он с лёгкостью ответит: «мне просто интересно». Вот и весь ответ. Всю свою жизнь он любил всем помогать, но в замен получать ответную помощь. Так и с Джином. Да и, не будет же Чонгук сдавать Намджуна, который жаловался, что у него совсем нет времени на встречи с этим, цитирую: «Великолепнейший мужчина, перед которым на колени не стыдно встать»       Чонгук, конечно, на колени вставать не собирается, но отказаться от проживания и заработка в Сеуле, только дурак вздумает. Но и за братом он скучал, так что решение переехать пока что на пол года, было решено за кротчайшие пол часа. И вот, он вымотался, но со счастливой улыбкой, отказавшись от предложения Намджуна подвезти его в новую квартиру, ведь тот живёт в противоположной стороне, решает пойти пешком — всего-то сорок минут неспешным шагом. По дороге он успел обматерить чемодан и острые уголки, которые полюбили его ноги и, что ни минута — новый удар на кочке о многострадальную ногу. Но даже так он успел заметить «7-Eleven», в котором прикупил пару упаковок рамёна, кофе и прочего замороженного и быстрозаваривающегося. И, конечно же, не отказал себе от любимых кислых желейных червячков.       «Кто их может не любить?» — подумал Чон, и тут же кинул в корзину пять пачек.       — Почему в самые счастливые моменты, внезапно, охватывает страх? — Чонгук не сразу понял, кто может говорить в его квартире, которая была довольно просторной и светлой. Но, после, Чонгук осознал, что чужой голос звучит со стороны балконной двери, а там и обнаружился сосед, который, будучи в собственных мыслях, не понял, что Чонгук начал вести с ним диалог.       Вначале Чону показалось довольно забавным, что человек решил, что ведёт диалог со своим «Я», но услышав мысли незнакомца, курящего горький табак, который любит его старший брат, особенно после судебных процессов, Чонгук заметил, насколько этот человек «не такой как все» — он бы с лёгкостью сказал именно так. Потому что не похож ни на кого, кого ему приходилось встречать: его мысли, непривычные рассуждения и ответы — всё это, заставило Чонгука ещё долго думать перед сном, особенно, когда этот самый сосед Тэхён, сказал, что мир — это скользящая лестница, покрытая окровавленными человеческими грехами, ошибками и неконтролируемым гневом. И, только тогда, перед тем как погрузиться в сон, Чонгук осознал, что у этого человека была слишком сложная жизнь. Он впервые надеется, что была, а не есть.       И, ему бы хотелось ещё не раз встретиться с этим парнем.

***

      Пять лет — ровно столько я продержался. Уже пять лет, как я не понимал, что происходит. Сколько ещё я продержусь? Сам не знал. Но после той самой встречи с отцом, я сдался, поджал хвост, забыл обо всё, обо всех и просто прыгнул под толщу воды. За это время столько всего произошло, но… я ничего уже не вспомню. Та самая ночь, мост Мапо с рекой так и манил: своей глубиной, тишиной и покоем. Как сейчас помню те самые строчки «Ты не один, просто оглянись». Я наблюдал за мимопроезжающими машинами, в которых было множество людей, от весёлых, до несчастных и уставших. Стоя у этой самой строчки, я думал, вспоминал и осознавал — я всегда был один, только Джин-хён старался всегда быть рядом, даже ближе родителя.       Прямо как моя покойная мать.       И я задумался: а может, я и правда его бремя? Слова отца не были такой уж ложью. Я вспоминал как хён постоянно узнавал о моём самочувствии, делах и прочем. Он никогда не обращал внимание на собственные потёртые кроссовки, бегая по службам, пытаясь отстоять права на ресторан, попутно заканчивая учёбу. Если бы не небольшая сумма от его покойного дедушки, он бы не смог приобрести пустое здание и минимальное количество мебели, а после упорного труда, бессонных ночей, стать тем, кем является сейчас. Иметь небольшой, но востребованный ресторанчик, собственную квартиру на втором этаже, и быть важным человеком в глазах других.       В то время как я лишь учился и постоянно помогал хёну, ведь тот всё время говорил, что мне не следует искать подработку, а тратить время на учёбу — на свою мечту. То, ради чего «мы оставили их, ради нас». Он любил то, как я читал о художниках, скульпторах и прочих известных, или, как я больше любил, неизвестных с довольно интересной биографией личностей. А Джин-хён, с улыбкой на лице, натирал очередной винный бокал, стоя за баром, пока пара официантов бегали по залу принимая новые заказы. «Маленькая семья», — он всегда говорил это, окутав меня объятиями, пока я сидел у него в ногах и изучал очередной конспект.       Но в ту самую ночь — год назад, 30 августа, я не смог подумать ни о ком: не о брате, и тем более о себе.       Сегодняшнее утро, одно из самых тяжёлых: голова просто рассказывается, спать хочется, как минимум, неделю без пробуждений, а тело словно из ваты. Кажется, я впервые за долгие месяцы просыпаюсь не по привычной мелодии будильника из телефона, который замечаю на привычном месте — прикроватная тумба. Надеюсь, он зарядился… Лишь спустя две минуты, бессмысленного рассматривая идеально-ровного белоснежного потолка, я понял, что музыка играет не в моём подсознании, что это не личные белки, решившие устроить дискотеку по поводу наступления весны, а реальная музыка из колонок, со стороны нового соседа…       Ну, конечно, кто ещё может в семь утра включить колонки… На первый взгляд, этот парень выглядит тем самым бунтарём: часть тату обрамляющая руку, хоть я и увидел из-под толстовки лишь запястье, я понимаю, что скорее всего, у него вся рука забита индивидуальными чернильными мазками, а может и спина — я бы не удивился. Его волосы, молочного шоколада, что уже успели немного отрасти и теперь лезут в глаза. Я так и представляю как он их прибирает, недовольно бурча, из-за того, что те лезут в рот и мешаются, но даже так он их не трогает, а продолжает отращивать. Этот человек, возможно, пытается казаться нахальным — это можно было понять по его ухмылке. Но, ему это совсем не к лицу.       Добряк, который пытается всем угодить. Только вот, имея множество людей за спиной, так и остаётся наедине с собственными проблемами, решая их в одиночку — именно таким я и вижу его, человеком «Я всё сам! Но тебе помогу».       Я люблю свою квартиру, никогда не жаловался, но, чёртовы тонкие стены до одури начинают бесить. Но даже так я не задумываюсь о переезде в более просторную квартиру, какой толк, если я живу один. Но вот Джин-хён, любит простор и много места, даже живя до этого под одной крышей, я слушал как он мечтал переехать в ещё более просторную квартиру. Хотя и так живёт в двухкомнатной, да и я переехал, освободив вторую спальню. И даже так, после рассуждений в каком районе лучше дом или квартира, он приходил к одному и тому же: живя на втором этаже, ему не нужно далеко ехать до работы, а лишь спуститься на первый этаж.       Я планировал поспать ещё как минимум час, но теперь вряд-ли смогу. Особенно после ярого звонка в дверь и нещадных ударов о дверную панель, мне пришлось подобрать собственное тело с нагретой хлопковой постели, подметив, что его пора закинуть в стирку, а после направиться к прихожей, даже не смотря в глазок, я понимал, что так бессовестно в мою квартиру может ломиться лишь один человек.       — Чон Чонгук…       — Доброе утро, соседушка! — боже, почему он такой громкий, моя голова готова лопнуть, оставив напоследок остатки собственного мозга на стене. — Залог хорошего настроения — это частичка глюкозы с противным кофеином. Так что держи и улыбнись! — с улыбкой на лице, но, она настолько искренняя, что мне становится не по себе. Я отшатываюсь, чуть ли не запинаясь о порожек, непонимающе уставившись на вмиг испугавшегося парня.       Я каждый день наблюдал за одними и теми же безликими лицами, все стали как один, словно у меня прозопагнозия и даже день стал однотипным. Бесконечная, бессмысленная болтовня, вопросы с рассказами, которые уже в печёнках сидят — каждый раз было одно и тоже. Казалось, будто стоишь на краю пропасти, из которой нереально выбраться и никто не протянет руку. Прямо как тогда на мосту глубокой ночью, совсем один и лишь мысли покидают голову, а на душе так тихо-тихо.       Просыпаешься по будильнику, принимаешь душ, забываешь позавтракать, едешь на работу и возвращаешься домой, а по возможности встречаешься с братом. Всё стало таким одинаковым, без яркого пятна, прямо как на холсте, хоть и не всегда запланирован тот самый мазок. И станет он изюминкой или полным крахом, зависит лишь от самого творца. Я дышу, ем, работаю и разговариваю, делаю всё то, что совершает каждый живой организм, но… Может я уже давно умер? Ещё тогда на мосту, меня так и не удалось спасти, а всё это, тот самый Рай? Хоть я и не верю в подобное, но чувствую боль и понимаю: нет, это самая, что не наесть, жизнь.       И тут появляется он — такой громкий, оказывающийся на моей территории и в моей голове.       — Это, что? — яркая обёртка вызывает множество вопросов.       — Мармеладные червячки? — зачем-то спрашивает, Чонгук. Мой кивок мало о чём говорит, да и я сам не совсем понимаю, чего он хочет. — Кислые в сахаре, — уверяет меня, как будто это самое главное. — Мои любимые, так что не забудь попробовать. И да, я всё ещё надеюсь на твою помощь в выходной. Спать на надувном матрасе такое себе…       — Ты наглый, — констатирую факт.       — Уверенный, — поправляет он, впихивая пачку в мои руки.       — С чего ты решил, что я дизайнер, или собираюсь тратить свой выходной, — и ему не следует знать, что я работаю лишь пару недель в месяц в дни определённых выставок, — на поездку за твоей мебелью?       — Ты, может и не дизайнер, но точно понимаешь всё связанное с искусством. А прикупить вещи в интерьер, тоже по своему сложно. Ладно, каюсь, я просто успел рассмотреть твою гостиную и мне очень понравился твой вкус, — и правда наглый… — Да и друзья ведь помогают друг другу!       — Друзья?.. — его слова повергли меня в шок. Когда это мы успели стать друзьями?       — Пока что, да, — и улыбается как лис, хитро с прищуром. — До вечера, и не забудь поесть! — двусмысленный ответ заставил впасть в ещё больший ступор. И пока я не мог сообразить и выдавить и слова, этот бесстыдник снова напомнил о выходном и просьбе поехать с ним в ближайший мебельный, а после, тут же скрылся в собственной квартире, мягко прикрывая дверь. Музыка так и продолжает играть из его квартиры, но заметно тише. А последнее, что я заметил — задумчивый взгляд, направлений на меня. Что он задумал? Надеюсь, не устроить всемирную оргию — я не выдержу ещё более громкого шума.       Я так и стою на пороге, уже в одиночестве, ощущая в руках целлофановую упаковку с жалейками. Не помню как запер дверь, оставил сладость на прикроватной тумбе и направился в ванную. Совсем не помню как принимал тёплый душ, начисто отирая кожу мочалкой и обыкновенным белым мылом. Пришёл в себя лишь перед зеркалом, в тот самый момент когда уже сбрил лёгкую щетину и наносил успокаивающий крем. Понял, что в баночке уже остатки, которые я пытаюсь достать кончиками пальцев, а тот самый крем попал в глаз и болезненная слеза скатилась по разгорячённой коже. В этот самый момент пришло так много мыслей… Крем и правда хорошо увлажняет, бывает попадёт в глаз и до жути щиплет.       И дело вовсе не в остатках крема на дне баночки.       «Урок будет повторяться, пока ты его не усвоишь», — эти слова, отец говорил каждый раз когда я стоял обнажённым на коленях, чувствуя рис под коленями. Я должен был признать, что ненормальный. А я не понимал, в чём моя вина: в том, что меня не привлекают девушки? Или в том, что мне понравился застенчивый одноклассник? В то время как я был таким шумным непоседой, который любил таскать тому обеды и провожать до дома? Я ведь просто, впервые после смерти матери, впервые после поддержки хёна, почувствовал себя по настоящему живым — я понял, что заслуживаю счастья. Я просто заботился о том мальчике, радовался его застенчивым улыбкам и чувствовал дрожь в теле, когда наши кончики пальцев соприкасались, а губы болели от трепетных поцелуев…       Но отец твердил, что я болен, что я его позор. А я просто чувствовал себя живым, в свои шестнадцать.

***

      Когда ребёнку исполняется пять — ему до безумия интересен мир. В свои пять лет, я любил сидеть возле матери, за прилавком книжного магазина в котором она работала. Мне было интересно буквально всё окружение, и я часто просил её прочитать ту или иную историю. И это была не сказка о Белоухом тигре, а множество художественной литературы. В то время как постоянные посетители небольшого магазинчика удивлялись такой любознательности маленького ребёнка. Когда мне исполнилось семь, я так же продолжал засиживать после школы между полок литературы, а мама и дальше готовила какао и часто твердила: «Ты особенный, не забывай об этом», поглаживая по макушке.       Но ровно через год она умерла. Ушла очень тихо — во сне. Из-за частых проблем с сердцем, которое по итогу остановилось глубокой ночью. А я спал рядом, под, уже остывающим боком, но по прежнему ощущал её лёгкий запах духов и руку, приобнимающую мою спину. Когда меня обнаружила соседка, я плохо всё осознавал, но со слов той самой женщины, я сидел возле матери и просил её проснуться и всё время повторял, что не брошу её. Я злился на всех, кто пытался вывести меня в другую комнату, а позже, после многочисленных часов истерики, я уснул, а очнулся уже рядом с мужчиной, который назвался моим отцом.       Лучше бы не просыпался.       После похоронной процессии, он отвёз меня в свой дом, к новой семье: матери и брату. Но эта женщина никогда не относилась ко мне с теплотой. Она просто была. Но хён… Он стал первым, на кого я положился, доверился, и слепо следовал как тот самый новорождённый котёнок. И не пожалел. В свои двенадцать я впервые поцеловался, не с девочкой, а мальчиком. На спор в компании друзей. А после понял и принял, что мне это понравилось. Хоть я и не считал подобные чувства, чем-то плохим, неправильным. Но в те самые шестнадцать, я попался, так глупо, в собственной спальне, с тем самым мальчиком, тем самым одноклассником.       В тот день я почувствовал не только сладкий поцелуй с парнем, но и отцовский кулак следом — в челюсть. Стоит ли говорить, что после случившегося, тот самый мальчик перевёлся в другую школу, и я больше его не видел, а сам начал получать наказания, сидя коленями на рисе, совершенно обнажённым, перед охранниками, выслушивая наставления отца? Я поверил, что неправильный, больной и не заслуживающий всего, что имею. Но, единственное, что у меня было — чувства, которые так нещадно растоптали, и любовь с доверием к Джин-хёну. Но, чтобы отец не делал, как бы не унижал — всё это оставалось в стенах дома. На протяжении, практически трёх лет. Каждый понедельник нового месяца. Я не желал, чтобы брат знал о том, через какой позор мне приходится проходить.       Я боялся его разочаровать.       А потом, хён забрал меня с собой — мы просто сбежали, после того как он обнаружил воспитательные меры отца, и меня в ванной, с горсткой таблеток. Целых пять лет я не вспоминал об отце, который, как я знаю, искал встреч с хёном, но я, ни разу. Но не в ту ночь, не тридцатого августа двадцать первого года, когда я ощутил, что такое задыхаться, пока твои лёгкие наполняются жидкостью. Именно после его слов из рта, нисящего перегаром, после его слов о бремени и моей вины — я сдался.       Я был в шатком состоянии, на той самой черте «отказаться» или «принять» то самое решение о котором думал. И я принял это решение, ведь так долго об этом рассуждал в собственной голове, но не решался на один-единственный шаг. Я помню как в ту самую ночь — свои почти девятнадцать, когда хён сообщил, что мы покидаем дом, я стоял в ванной и смотрел на пилюли, которые покоились в моей ладони, но Джин-хён вошёл в ванную и выкинул всё в раковину.       Но не 30 августа, не в день смерти моей души, хоть и тело всё ещё функционирует.       Хоть и прошло чуть более года с последней встречи с отцом, и меня смогли спасти, мне пришлось провести пару месяцев в больнице и у психотерапевта, который не сказал ничего нового. В тот день единственное, что прозвучало, так это новость о моём срыве и выходе из пятилетней ремиссии, из-за чего я необдуманно решился на шаг с моста… Необдуманно, скорее на эмоциях, в порыве слома личности, ведь я всегда об этом думал: «а, что если…» Но никогда так и не решался.       А теперь, я понимаю, насколько же эгоистично поступил: послушал отца, собрался бросить хёна с проблемами и болью из-за моей потери, покончив с жизнью. И только сейчас я начинаю жизнь, немного отличающуюся от прошлого, где не было ничего, кроме, хоть и любимой, но утомляющей работы с людьми, и беспокоящегося, но дорогого, любимого, брата.       Теперь же появился этот парень, который ежедневно нарушает моё личное пространство, вот уже как второй месяц.       — Говори, — прошу я, делая глоток чая, отрываясь от ноутбука.       — Теперь я понимаю, почему он нравится даже тебе, — Джин-хён хихикает, пытаясь спрятать улыбку, но я, не обращаю на это внимание, а сам ненавязчиво перевожу взгляд за его спину, где стоит обсуждаемая личность в простом чёрном гольфе с улыбкой на лице, о чём-то говоря с барменом, кидая в нашу сторону редкие взгляды. — Даже сейчас… — он заметил мой взгляд на Чонгука. — Только не говори, что это неправда, я ведь не дурак, так что не думай отнекиваться.       — Я всего-лишь отвёз его в Икею, и он просто угощает меня ужином, — пожимаю плечами, не понимая, что такого уже успел сделать, что вызвало чеширскую улыбку старшего.       — В твоей машине был только я, — загибает палец, — как и в квартире, — он говорит так, как будто это храм, который предназначен лишь для узкого круга лиц. Хотя он в чём-то прав: в моём доме и авто были только эти двое.       — Он благодарит меня за то, что я отвёз его за мебелью и по выходным за продуктами. К тому же мы соседи…       — Ты отвёз его в мебельный, — кивает самому себе, в подтверждение, — скупил с ним всю мебель для его квартиры. А после, Вы поехали в продуктовый, уже как два месяца, каждую субботу, где он набирает кучу того, что ты не ешь, теперь же да, и запихнул это в твой холодильник и полки. А после этого, он готовит ужин, который привычно посолил, как все люди. Но я, зная тебя и твою нелюбовь к белой смерти, со стопроцентной гарантией сказал бы, что ты бы сделал замечание, но ты этого не сделал и всё съел. И после этого ты говоришь, что он просто сосед? — выгибая бровь, двусмысленно намекает. — Который, напомню: каждый вечер готовит на твоей кухне, а после вы смотрите фильмы, хотя у самого есть своя квартира.       — Сосед, который пьёт баночку пива по вечерам и готовит, пока я курю с белым полусладким, — и, почему-то, это звучит как оправдание, из-за которого Джин-хён улыбается, так ничего и не отвечая. Зная его, он уже сложил в своей голове собственную картинку. И не факт, что она правильная и обоснованная. — Мы просто общаемся, не надумывай, хён…       Если только немного ближе, чем просто «знакомые-соседи-друзья».       — Да. А по утрам он приходит к тебе есть Миекгук, — усмехается своей фирменной улыбкой, кидая взгляд на направляющегося к нашему столику Чону. — Я просто вспомнил, что ты готовил лишь для меня. Поэтому я рад, что ты начал общаться с другими людьми.       — Не делай из меня социофоба. Если ты не забыл: я работаю в галерее, и обязан рассказывать о представленных работах людям, при этом общаясь с незнакомцами, — отвечаю, лишь слегка кивая, возвращаясь к работе.       — Но Чонгук не твоя работа, — подловил.       — Нужно купить тофу, закончился ещё вчера, — внезапно вклинивается в пространство Чонгук, наклоняясь к уху и в своей привычной манере усаживается рядом. Я буквально чувствую его бедро своим. — А ещё парочку йогуртов… Ты написал список? — после вопроса Чонгука, я на мгновение задумался, вспоминая наполнение холодильника, хоть тот самый список и покоится в заметках телефона, ведь незначительная мелочь вспоминается лишь по приходу домой.       — Вы, точно не живёте вместе? — неожиданный вопрос хёна, застаёт врасплох и заставляет застыть над чашкой чая, уже успевшего остыть. — Вы похожи на женатую парочку, которые в браке лет так двадцать, — подстрекает старший, добивая: — Мне нравится, продолжайте, — эта звучит настолько двусмысленно…       — Я уже говорил, да и ты сам знаешь, ведь выбирал квартиру вместе с Намджун-щи, и ты, по крайне мере знал, что он будет моим соседом. И даже если бы мы захотели узаконить наши отношения, которых нет, что в принципе нелогично, будучи друзьями, а не в отношениях, кодекс бы этого не позволил — в нашей стране нет закона предоставляющего брак между мужчинами. И я, вроде как, пришёл работать, а не выслушивать твои глупости, хён, — после моих слов, вокруг стало заметно холоднее, а старший тут же успокоился.       — Конечно, ты просто работаешь, каждый день у меня в ресторане, сидишь за монитором, просто так, — выделяет, — попивая чай, — кивая на ноутбук и множество исписанных листов с пометками. И не так уж и важно, что до этого я бывал здесь пару раз в неделю, а не как сейчас — почти каждый день, что радует хёна.       — Джин-хён, — ну вот, Чон в своём репертуаре, разгребает даже и не ссору, — я просто хотел приготовить Кочудян Хобак Чиге. Мне интересно узнать мнение Тэхёна, и просто нравится его кормить. Ты посмотри, одни кости да кожа… — продолжает вещать, в то время как я не отрываюсь от монитора, лишь моментами слышу отголоски голосов. — К тому же, он мой… — я прислушиваюсь, чувствуя неуверенность и сомнение в голосе Чонгука. Это ещё, что такое? — друг, — уверяет наконец-то он.       — Чонгук-а, успокойся, я ведь не против ваших ужинов, — я давно не испытывал неловкости, но с хёном всё невозможное становится возможным. — Я доверяю Джуну, — о, уже Джун, а недавно только был «всего-то знакомый из прокуратуры» — целый год так точно, — а доверяя ему, я доверяю и тебе. К тому же, мы знакомы, и парень ты сносный, — боже, хён, что за… Ещё и одобрительно кивает, а после переводит взгляд то на меня, то на звонящий телефон, который начинает раздражать вибрацией по столику. Его лицо значительно меняется на более холодное, но не по отношению ко мне, а, как я понял, звонящему.       — Кто это? — всё не часто увидишь раздражённого хёна.       — Стервятник, — одного слова хватило, чтобы застыть, превратиться в ту самую фарфоровую фигуру, только тронь — рассыплется. Этим словом, хён называет лишь одного — того, из-за кого я чуть не умер. Тот, кому хён всадил нож, после того как меня достали из дна реки Ханган, а старший, будучи не в себе, решил наведать отца в, всё ещё не закрытом ресторане, но уже пустующем, где тот отсыпался после нескольких бутылок крепкого алкоголя, а его же друзья оставили в одиночестве.       В ту ночь, в больнице оказалось двое: двадцатичетырёхлетний парень, с попыткой неудачного суицида и отёком легких. И пятидесятидевятилетний мужчина, с колото-ножевым в районе правого ребра — лёгкая царапина, с трёхсантиметровым порезом вглубь, но крови было на всё отделение больницы.       — На громкую, — он знает: когда мне тяжело, я говорю мало, но по делу. В зале пара людей, да и мы сидим в самом углу — никто не побеспокоит. Сидящий рядом Чонгук, мысленно даёт сил не сбежать в туалет и выплеснуть весь лёгкий перекус за сегодня.       Почему-то не так страшно, когда Чон рядом…       — Слушаю, — голос брата не таит и намёка на мягкость.       — Я удивлён, что ты решил ответить, — этот голос, смешок и надменность — живот стягивает спазмом, дышать становится тяжелее. А ведь он далеко, или, по крайне мере, не в зале ресторана, — сынок, — бьёт не оружием, а словами, мерзость.       — Я ответил не для притворного разговора, а дабы выслушать информацию по делу, — поясняет хён, смотря на меня, так и говоря глазами «всё в порядке, я с тобой». — Кто знает, может мне решили позвонить, чтобы сообщить более радостную весть, — не изменяет себе старший в подёргивании мужчины.       — Ты стал таким же… — непрямой намёк на меня. Да, теперь и брат разочарование в его глазах, хотя всё не так плохо, просто брат отказался с ним что-либо иметь общего, в особенности после годовалого события. Благо, отец не подал заявление за нож, хоть и не в спину, но это смотря ещё как, но под ребро. Да и было бы не выгодно сообщать для прессы, подобный «позор» — собственный сын, засадил сервизный нож, мстя за младшего брата, которого довели до самоубийства… Даже звучит нереально, а может и смешно. — Но, я лишь хотел напомнить, что завтра мой юбилей, если ты не забыл? — Джин-хён не отвечает, хмыкая. — Так что, если ты всё ещё помнишь, что у тебя есть семья, то будь добр явись к семи вечера на ужин, будет много людей и…       — Моя единственная семья — это Тэхён, — чеканит каждое слово, не давая договорить. — А сыновей, — выделяет, — ты лишился ещё шесть лет назад. Нет, нет, постой, — тяжело вздыхая, — младшего ещё лет десять назад, да?       — Он рядом? — ровным голосом.       — Ты на громкой, — я вижу как брату поскорее хочется завершить разговор.       — Тэхён, — к моему шоку, он называет моё имя с некой нежностью? Нет, усталостью, скорее всего, — у меня нет сил начинать тот разговор, в котором я не выйду победителем, — так и не начинай, зачем было вообще называть моё имя?.. — Поэтому, так уж и быть… — делает одолжение? Он словно решает жить человеку, или умереть, чёртов судья человеческих судеб. — Вы оба можете придти, но с условием… — я уже знаю, что он хочет поставить перед фактом.       Но, нет, только не сейчас.       — Единственная еда, которую я позволю себе принять в твоём доме, — ведь это давно не мой, и никогда не был моим, — это чашку паби, — после этого я не слышу голосов, его ответа или прочей чепухи, новых унижений, даже если он вдруг изменился или находится на смертном одре, желая дать последнее слово, что вряд-ли — ведь люди не меняются.       Я просто сбегаю — единственное, что хорошо умею.       — Иди за ним, — Джин завершает неприятный разговор, отказываясь приезжать, в прочем как и последние шесть лет. Он с болью наблюдает как Тэхён стремительно покидает зал ресторана, находясь в приближающейся истерике.       — Но, хён, — Чонгук мечется взглядом по старшему, замечая вину во взгляде, а так же омерзение и злость к звонящему мужчине, — ты его брат и…       — Ты ему нужнее, ступай, — и Чонгук срывается, направляясь к припаркованной машине, стоявшей на заднем дворе ресторана. Прямо к Тэхёну: хрупкому, но не сломанному, просто немного ослабленному.       Сокджин неотрывно сморит на включённый монитор ноутбука младшего, переводя взгляд на недопитый чай, на дне чашки которого осталась чаинка и горстка боли. А в сердце буря, и лишь сожаления, что не добил его в конце августа, не надавил глубже, к печени, к гнилому нутру человека, что зовётся их отцом. Человека, который сломал ни в чём неповинного ребёнка, который даже спустя года, превратившись в стоячего на ногах парня, оборачивается к болезненному прошлому, боясь повторений.

***

      — …хён часто говорил, что я само искусство, — под телом ощущается холодная кожа автомобильного кресла, а на груди тепло чужого тела. — И все знают, что в любом искусстве, требуется частичка безумия. Но… — выдох бьёт по ушам, но тишина успокаивает и отрезвляет, зная, что слушают, — почему-то, то самое безумие, оказалось моим отцом… — я не считаю, что мне достался самый строгий родитель, но иногда, совсем немного, я мечтал о другом. Я поведал о своей жизни, с дрожащими плечами, холодными руками, сцепленными пальцами на чужой талии и солёными дорожками на щеках.       И много соплей, хотя насморка ни у кого нет.       — Ты очень сильный, безумно смелый. Сильнее любого из нас. Я горжусь тобой, ты самый замечательный, — его рука на моей ладони совсем нежно оглаживает кожу, а я и не против, так и продолжаю слушать его сбитое дыхание, после моего рассказа о прошлом, о том, что произошло, я осознал насколько стало легче. Прямо как в те самые моменты, когда я выговаривался брату, а он мне. Но не сегодня. Сегодня я говорил не только о собственной жизни, но и о сожалениях, ведь это касалось и хёна, и сказать то, что услышал Чонгук, я просто не мог. — Этот человек не имеет права называться Вашим отцом. Я даже не знаю как его назвать. Плохой, — слишком просто, но ему подходит, — и, почему-то, после его такой простого обозначения, мне стало легче.       — Вот тебе моё скромное мнение, Чонгук: плохих людей не существует, — настаиваю я, слегка улыбаясь, утыкаясь в шиворот его пальто, пока его ладонь удерживает мою, поглаживая, а вторая поясницу, — существуют лишь плохие обстоятельства, а уже за ними, гнилое нутро. Людей не портят деньги, слава и прочее. Они такими становятся из-за кого-то или чего-то. И я бы мог его оправдать: он человек, достигший вершин самостоятельно. А после узнавший, что его сын гей, даже не подозревая, что и старший тоже, хоть и показывает, что он нормальный, — кажется, я впервые говорю открыто о собственной ориентации, кроме брата, об этом не знал абсолютно никто. — Я говорю об этом, не для того, чтобы ты думал, что я бросаюсь на каждого мужчину, а потому что доверяю…       — А я думал, что да, — он пускает смешок, и это помогает не нагнетать обстановку. Уложив подбородок на моё плечо, он так и не выпуская из объятий, хотя я уже давно спокоен. — Ты ведь ярый представитель нетрадиционной ориентации. Так и вижу как по утрам ты приходишь из какого-то транс клуба, смываешь смокиайс и стягиваешь юбку, перед этим переспав со всем клубом, приняв участие в групповом сексе, — и снова улыбается — мне не нужно видеть, я и так это чувствую.       — Именно так ты видишь всех геев?       — Так их видит общество старых уставов, как этот… — пропускает, не желая говорить вслух, — но точно не я, — спокойно поясняет, а мне становится легче. — Можно спросить? — я лишь киваю. — Почему ты решил мне всё это рассказать?.. — я почувствовал его неуверенность.       — Прошло всего пара месяцев, — решаю начать издалека, и понимаю, что думать легче, чем собраться с мыслью и признаться. В первую очередь, самому себе. — Я жил размеренной жизнью: подъём, душ, забытый завтрак, встреча с хёном, пару недель работы в галерее в дни выставки, сон, и всё по новой. А потом появился ты: шумный, влезающий в мой балкон, квартиру… жизнь, — замолкаю, переводя дыхание. Сложно. — Приносящий этих желейных червячков…       — Но они вкусные, — возражает, а я киваю, и лёгкая улыбка не заставляет долго ждать.       — Перебиваешь, хоть и не преднамеренно. Ешь мои завтраки, готовишь для меня ужины, ворчишь о продуктах которые следует купить. Нравишься моему брату…       — А тебе? — я тяжело сглатываю, чувствуя, как меня выпускают из капкана объятий. Смотрит прямо в глаза. В душу, которая, вроде как, давно умерла. — Тебе я нравлюсь? — в самое… — Не как сосед, друг, а как мужчина? — что не на есть… — Твой мужчина, — сердце.       Он медленно ведёт пальцами по линии челюсти, не замечая моего отказа, заправляя выбившуюся шоколадную прядку волос. Смотрит мне прямо в глаза, но чувство словно в голову, видит все мысли, не отрываясь ни на секунду. А я стискиваю зубы до скрежета, грызу нижнюю губу и ощущаю металлический привкус на кончике языка — всё же прокусил до крови. Но когда ощущаю его горячее дыхание на собственных губах, до безумия хочется сдаться…       Я перехватываю его руку, то ли из-за растерянности, то ли из-за того, чтобы он не отпускал меня ни на миг, не отстранялся и остался рядом. Желательно, навсегда. Чёртов эгоист. Не разрешая двинутся, так и смотрю в его уверенный взгляд, слегка трепещущие ресницы и приоткрывшиеся губы. Я сильно сжимаю его ладонь своей, сдаваясь.       — В этом мире не было Бога, — набравшись смелости, мой голос звучит так тихо, но в тишине автомобильного салона, звучит словно эхо в оперном зале, — пока я не встретил тебя, на том самом балконе, рассуждая о когда-то сказанных словах хёна, словно свою судьбу. Поэтому, пожалуйста, — так страшно, боязнь разрушить всё одним словом, действием, прикосновением, — не покидай меня, спаси меня, — слово, которое решит всю жизнь, — люби меня, а я тебя, — в самые губы, обдавая теплом кожу, боясь шевельнуть пальцами, а сердце бьёт как при тахикардии — сто десять ударов в минуту и один взгляд в чужие глаза, губы…       Я снова чувствую себя практически целым, практически живым, в тот самый момент ощущая тепло на губах.       — Я не болен синдромом спасителя, как и ты не другой, не псих и не тот, кем тебя обозначил отец, — отрываясь от губ, со словами об отце он кривится, словно съел половину кислого лимона, и я его понимаю. — Я не могу обещать, что мы будем до гроба, но то, что счастливо и ближайшие годы — да. Ты абсолютно нормальный, такой же как твой замечательный брат, — да, хён самый лучший… — Ты такой же полноправный член общества, как и все люди. Нет, ты намного лучше. Или ты думаешь, я просто так с тобой общался и проводил время? Я каждый день наблюдал за поваром Джина, чтобы понять как приготовить для тебя что-то новое, ведь мне нравится наблюдать за твоей скромной улыбкой. А это, если ты спросишь, Намджун-хёна, огромный прорыв, — усмехается, хвастаясь. — Ты понравился ещё в ту самую ночь, когда сидел на балконе, рассуждая на такие глубокие темы, а я лишь наблюдал за твоей спиной, слушал голос и поражался, от куда же появился такой нереальный человек? И, ты понравился мне, как личность, а потом уже как…       — Помолчи, немного, — шепчу я, пытаясь осмыслить и придти в себя, — пожалуйста, — отчаянно, ведь понимаю, что разревусь, выпущу давно накопленные эмоции, снова, второго раза не переживу. Но Чонгук не слушается, добивает:       — Понравился как парень, и я надеюсь мой. Ты заслуживаешь всего мира, любви, счастья и моих пригоревших тостов, — со смешком.       — Только не с арахисовой пастой, слишком сладко… — ненавижу этот вкус стискивающий все зубы и стекающий по горлу ореховый вкус. Слишком приторно-сладко.       — Поэтому, я и покупаю клюквенный джем. Хотя кислятина ещё та.       — Как и твои желейные червячки, — настаиваю я, клюя носом в в его кофту, ощущая аромат парфюма, которым пропах не только я, но и, кажется, вся моя квартира.       — Они вкусные.       — Как и клюква.       — Прямо как твои губы. Ты ел её с утра? — я умалчиваю, пряча порозовевшие щёки, не желая отвечать. И почему он такой прямолинейный? Иногда это бывает не к стати. — Я понял, ты просто целиком стал ягодкой, — и смеется тихо, только грудная клетка дрожит из-за смеха, а низкий хрипловатый смех разносится по салону и мне на ухо.       — Глупый, — всё так же тихо.       — Не удивил, я слышал это в нашу первую встречу. Сколько уже?       — Тридцать четвёртый раз, — сообщаю я.       — Мне нравится, продолжай, — и я не совсем понял о чём речь.       — Быть глупым? — решаю разъяснить сразу.       — Слышать твой голос, — и я прикрываю глаза, вслушиваясь в чужое биение сердца.       — Дурак… — кажется, любя.

***

      Стыд — это то, что я испытывал, стоя перед братом в его кабинете. После полуторачасового выплеска эмоций, рассказа о прошлом и разговорам, а после успокаивающему поцелую, я вспомнил о включённом ноутбуке и брошенном брате в ресторане. Заставил его переживать, снова. И кто здесь дурак, точно не Чонгук, который порывался пойти со мной, но я отмахнулся, направившись в кабинет старшего — тот заканчивал с работой, собираясь на второй этаж, в квартиру. К моему удивлению, он лишь понимающе обнял, поглаживая по макушке, успокаивая, хотя я уже давно спокоен, но даже так было приятно — его поддержка, без слов, лишь физическим контактом дал понять, что рядом, что не оставит и, что рад за меня и Чонгука.       Выходящие окна к машине, чёрт бы их побрал.       — Не заставляй его долго ждать, — говорит он мне спустя пол часа, выпроваживая из кабинета, запирая тот на замок. — И ни о ком не думай, хотя бы сегодня подумай именно о себе, хорошо?       — Спасибо, хён, — я искренне благодарен, поджимая губы и подставляюсь под ласку старшего, а тот, потрепав волосы, довольно улыбается, когда я снова тянусь к нему. — Ты тоже.       — М? — не понимает он, а я, заметив Намджуна, шепчу хёну на ухо:       — Ты заслужил больше всех счастья, — ведь пострадал сильнее всех. Перед выходом, оборачиваюсь к нему, а он так же заметил Ким-старшего. — Устроим через пару месяцев барбекю у моря? — он растерянно кивает, не ожидая от меня подобного порыва, а я направляюсь к машине, где меня ждёт Чонгук, замечая как Намджун с тёплой улыбкой, приобнимает хёна.       И я действительно за долгое время искренне счастлив: в тот момент когда покидал территорию ресторана, понимая, что брат не одинок, не настолько сильно зациклен из-за моего состояния; когда сажусь за водительское, а Чонгук говорит о том, что нужно бы сдать на права и возить меня, ведь чувствует себя глупой принцессой, а я лишь пускаю смешок, на который есть силы и желание, а не как раньше «потому что нужно», а потому что хочется и делается; в тот самый момент когда мы привычно заезжаем в продуктовый, а он интересуется, что я хочу на ужин и мы это покупаем, споря какое пиво лучше взять, и брать ли шпинат (мы всё-таки его взяли); и в тот самый момент когда мы ужинаем, а после смотрим фильм и наши пальце переплетены под клетчатым пледом.       В миг, когда наши губы встречаются, а я снова смеюсь, а Чонгук спрашивает, что меня настолько рассмешило, я просто отвечаю: «Потому что я счастлив, с тобой. И просто так, счастлив и жив». Насколько сложно было произнести эти слова, осознать, что можно побыть счастливым, что я заслужил, принял себя таким какой я есть. После долгих разговоров и Чонгуковых слов, приходит осознание: я нормальный. Слова отца, это лишь прошлое. Да, болезненное. Да, стыдное, и стыдно не за то, что смотрели взрослые мужчины, за что можно было бы заявить в полицию на отца, ведь я был несовершеннолетним, а за собственные мысли, что я не заслужил. И больно за слова отца, за то, что твердил какое я пустое место и насколько мерзкий.       А я просто жил, и поплатился за хрупкие чувства. Но не сейчас. Теперь я взрослый парень, а не маленький ни на что не способный, мальчик, который боялся попросить помощи у брата, сказать, что происходит в стенах дома. Теперь, я могу отпустить прошлое: болезненное, постыдное, несчастное. И открыть новый дневник, записать дату и время, а после строку. Теперь, с поддержкой брата, понимающим Чонгуком, можно отпустить боль и попробовать насладиться жизнью. Да, она не соткана из радужных фантазий, но мы сами в праве ткать за станком — чем я и планирую заниматься. Не один, как в детстве, а с дорогими мне людьми, ведь для этого существует семья.       — Ты в порядке? — отрываясь от моих запястий, теми самыми губами он так бережно укладывает меня на постель, искренне интересуясь.       Слеза стекает по коже, щипая глаза.       — Это слёзы счастья, — и это правда, ведь даже от горечи я плакал на том самом мосте. — Я просто, всё ещё не верю, что заслужил всё это…       — Я покажу тебе какого это, каждый день смеяться, радоваться глупым мелочам и моим шуткам, — не прекращая дарить поцелуи. — Всю жизнь будешь есть мои тосты с этим противным кислым джемом.       — Если их будешь готовить ты, то так уж и быть, придётся есть, — а Чонгук лишь хмурится, но сквозь улыбку. Оглаживает впалый живот, целуя под пупком и лаская губами. А я чувствую, что горю, не из-за пожара, который внутри разливается лавой, а из-за одного человека, который так неожиданно ворвался в мою жизнь. Благодаря которому я начал понемногу выходить из своего прозрачного состояния — улыбаясь.       — Я исправлюсь, честно, — уверяет он.       А мне хочется тонуть: от его нежных губ, пальцев и прикосновений. Настолько бережные касания и слова о том, насколько я прекрасен, не телом, а душой. А ведь я думал, что та давно умерла, но, как оказалось, нет. И я схожу с ума, понимая, что в этот самый миг счастлив как никогда. Его бережное отношение, наши губы и жадные вдохи. Долгие ласки и улыбки, руки блуждающие по телам и пытающиеся запомнить бархат кожи, словно через мгновение один из нас исчезнет. И мы боялись этого. Оба. Но даже так, я был уверен, что в будущем многое изменится. Я готов к переменам, я уже меняюсь, становлюсь более открытым, жизнерадостным.       И в тот самый момент, когда мы слились воедино, чувствуя каждой клеточкой друг друга как никогда близко: кожа к коже, сердце к сердцу, душа к душе. Без слов о великой и громкой любви до старости лет, ведь следует ценить не будущее, а то, что имеешь на данный момент. Мы понимаем это. В тот самый миг, когда чувствую как готов кричать от переполняющих чувств, я понимаю, что теряю голову, что пьянею без любимого вина по вечерам, без той самой сигареты, без ожога на сгибе внутренней стороне большого левого пальца, и одинокой луны, сидя на балконе в тёмной ночи. Шрамы, которые я оставлял напоминанием, что я обязан помнить о боли, которую пережил, что недостоин любви, ласки и счастья.       Жизни.       И мне хочется просто расплакаться, уткнувшись ему в грудь, ответно целуя. Когда возбуждённые дыхания стихают, а в комнате воцаряется тишина и лишь глаза прикрыты, а пальцы вырисовывают несуразные линии, чувствуя такие же касания на пояснице и поцелуй в макушку. Я понимаю, что всё так, как и должно быть. Словно всё это в порядке вещей: наши разговоры, встречи, забота, фильм с ужином, а теперь и делить кровать, на которой одна из подушек улетела к полке, а ноги переплетены. Слов не требуется, прикосновения и действия громче бесполезных разговоров. И мне хочется лишь остановить этот миг, запомнить на многие года, а лучше прожить вот так всю жизнь. И утром я надену его футболку, что будет им пахнуть, а вскоре и я.       Сегодня, я просто счастлив. Надеюсь, и завтра, тоже.

***

      Весенний ветер треплет отросшие и кудрявые волосы. Щёки краше спелой клубники, а нос совсем ледяной, но даже это не заставляет вернуться в тёплый салон припаркованного неподалёку авто. Я наблюдаю за тремя людьми, которые жарят маршмэллоу, пытаясь не опалить пальцы. Брат ворчит на Намджун-хёна — тот, чуть не перекинул всё в костёр, а теперь виновато оправдывается, и всё же хён целует его, говоря, что всё в порядке, интересуясь, не обжёгся ли он. Я рад, что хён отыскал своего человека. Они дополняют друг друга. Намджун-хён лишь недавно признался, что был тайно влюблён в хёна, ещё с их первой встречи. Полтора года он не мог признаться. Тц, что за… Но, брат счастлив, а от того и я.       Горячий какао греет пальцы, а люди стоящие неподалёку, душу. Тот, кто и по сей день показывает какого это, жить, пытается не спалить сладость, а я искренне улыбаюсь, наслаждаясь шумом весеннего моря, не обращая внимание на низкую температуру, хоть и греет солнце. Холод — это такая мелочь, когда рядом есть тот, кто подойдёт и спросит не замёрз ли я, и даже отмахнувшись, он принесёт плед, или более того — отправит в салон авто, на котором привёз к морю, недавно получив права, теперь же не даёт сесть за водительское. А я лишь для вида побурчу, но спрятав улыбку за подаренным шарфом, усядусь и буду наслаждаться его заботой. Наши отношения не похожи на ту самую сказку, к которой все привыкли, со словами «и жили они долго и счастливо», ведь, никто не знает, что будет завтра, не говоря уже о будущем.       Ещё один шторм в океане, жизни и голове — то, с чем потребуется столкнуться и выдержать всё, несломенно, а полноценно. Любить без страха, колебаний и расставаний. Жить мгновением и не искать смысла в существовании, а просто проживать тем, кем я являюсь на самом деле: простым человеком, мечтающим о счастье близких мне людей и о собственном. И только со временем, которого так мало у каждого человека, понимаешь, что жизнь бессмысленна, ведь лишь ты сам прописываешь на чистом листе сценарий собственной жизни. Я же только начал пролог, а в ближайшем будущем потребуется много времени и сил на остальной сюжет собственной жизни.       Смотря на то, что я имею сейчас, приходит осознание: люди убивают себя не из-за того, что не видят смысла жить и сил его искать, а лишь из-за гнилого окружения. Прямо как с сеткой апельсинов, где все свежие, но из-за одного гнилого, сгниют абсолютно все. Люди решаются на тот самый шаг, из-за надежды и мечты, которым не суждено сбыться. Я же не искал свой смысл, он нашёл меня сам.       Теперь же, осталось дополнить пробелы и наслаждаться ежедневным мгновением счастливых моментов.