один лишь взгляд и голоса звук

Каннадзука. Тропинка заканчивается тупиком, дожди уничтожили все следы. Два странствующих самурая предлагают помощь в обмен на еду. Так начинается что-то новое. Тот, который помоложе, — Каэдехара Кадзуха из недавно павшего клана. Он слышит ветер, как никто иной. Выпытывает у ветра всю нужную информацию так легко, словно это нечто обыденное, и мир вокруг трескается по швам, обнажая нутро. От улыбки Кадзухи в груди пузырится незнакомое, странное чувство, будто предчувствие возможности или надежды (или чего-то иного, о чём он подумает лишь позже). — Здесь группа разделилась. Большая часть ушла на восток, — Кадзуха подставляет бризу лицо и глубоко вдыхает. — Тот, кто несёт украденное, движется на юг. Они торопились, возможно, ведут двойную игру. Они пахнут… беспокойством. — Ты считал всё это из запахов и звуков? — поражённо спрашивает Хэйдзо. Кадзуха скромно улыбается. — Таков мой особый навык. Самурай постарше устроился в тени деревьев и играет травинкой с котёнком. Сложно сказать, ушёл он туда из вежливости или просто безучастен к чужим делам. Возможно, и то, и другое. По крайней мере, так кажется Хэйдзо. — Что ж, я очень тебе признателен, — говорит он со всей искренностью, краем глаза следя за самураем под деревом. Какое невероятное совпадение, что человек, способный решить его задачу, фактически свалился на него с неба. У обоих самураев есть Глаза Бога. Тот, что у Кадзухи на плече, источает знакомую силу анемо. Другой, на бедре самурая постарше, светится силой электро так ярко, что видно издалека. В груди беспокойно свербит. Хэйдзо переводит взгляд на Кадзуху и предупреждает: — Грядут непростые времена. Я бы советовал вам затаиться. Кадзуха хмурится, комкая в пальцах край рукава. — Ты о том, что надвигается шторм? — Нечто вроде, — отвечает Хэйдзо. — Просто… — он кидает быстрый взгляд на человека под деревом; тот уже мирно спит в тени, — будьте осторожны. Когда Хэйдзо оборачивается, он видит, что Кадзуха тоже смотрит на своего друга с бесконечной нежностью на лице. — Мы постараемся. Спасибо. Не слишком многообещающая первая встреча, хотя первые встречи редко бывают иными.

—

Убежище на вид немногим лучше деревянного сарая. Одна стена западает, крыша покосилась. Но всё же оно достаточно маленькое, чтобы быть неприметным. Отличное укрытие для преступника в розыске. Того самого, который дремлет сидя, уложив обе руки на меч. Кадзуха выглядит ужасно: измождённо-серое лицо, темные мешки под глазами. Он исхудал с их прошлой встречи, хотя и тогда не мог похвастаться лишним жирком. Но стоит Хэйдзо заслонить собой свет, проникающий в лачугу сквозь дверной проём, — и Кадзуха вскакивает и мгновенно оказывается рядом, не сводя с Хэйдзо цепкого, напряжённого взгляда. Хэйдзо поднимает руки в знак мира, но плечи Кадзухи уже расслабились. — Ох, — выдыхает тот, роняя голову Хэйдзо на плечо, — ты поймал меня. Хэйдзо обнимает его не раздумывая. Кадзуха и вправду очень похудел. — Только не говори, что ты сдаёшься вот так просто, — пытается подразнить Хэйдзо, но получается плохо. В голосе сейчас слишком мало веселья, чтобы шутка удалась. — Всё не так уж плохо, раз поймал именно ты, — бормочет Кадзуха, уткнувшись лицом ему в шею. Хэйдзо нервно сглатывает, прекрасно понимая, что от Кадзухи это не скроется. — Послушай, давай заключим сделку? — говорит он в светлую макушку, вдыхая застоявшийся запах древесного дыма, пропитавшего волосы. — Поступишься своими идеалами? — вяло шутит Кадзуха. — Никогда, — ответ звучит чересчур резко, слишком честно. Кадзуха обнимает Хэйдзо за пояс, с облегчением выдыхает ему в шею. — Тогда я согласен. Хэйдзо улыбается. — Не вижу ничего смешного, — говорит Кадзуха. — Правда? Да ладно, погоди немного, — усмехается Хэйдзо, не ощущая ни грамма раскаяния. Кадзуха разводит запястья, натягивая цепь наручников, и хмурится. — Не понимаю, как арест поможет мне избежать ареста. Интуиция подсказывает, что Кадзуха на самом деле не сердится. В уголке его губ притаилась улыбка, и во взгляде, которым он окидывает наручники, больше интереса, чем отвращения. — Легко! Никто не станет пытаться тебя арестовать, если ты уже арестован, — весело отвечает Хэйдзо и замолкает, ступая на песок. — Здесь тропа заканчивается. Кадзуха заинтересованно осматривается. — Думаешь, она сбежала на лодке? Хэйдзо кивает: — Она встретилась с сообщниками на берегу, — указывает он на следы на песке, — а затем они сели в рыбацкую лодчонку. — На берегу валяется брошенная рыболовецкая сеть. Кадзуха не сводит глаз с его руки, но взгляд его рассеян. — А потом? — спрашивает он, бездумно облизывая губы. Хэйдзо отводит глаза, чтобы этого не видеть. — Не уверен, — признаётся он, по привычке потирая пальцем висок. — Наличие сообщников позволяет предположить, что они пересели на судно побольше. Возможно, даже пошли на риск и попытались покинуть Инадзуму, несмотря на шторм. А может, они направились на Ватацуми. Лодка слишком маленькая, такую невозможно отследить, — морщится он. — А для дальнейших выводов недостаточно данных. — Ясно, — отвечает Кадзуха, а затем шагает ближе и подставляет лицо солнцу. При свете дня он выглядит получше — менее бледным, более расслабленным, даже несмотря на грозовые облака, нависающие над горизонтом. Ветер нежно перебирает его волосы, смахивает чёлку со лба. Ветер любит Кадзуху, и это поразительно. Пусть и у него, и у Хэйдзо Глаза Бога стихии анемо, но язык не поворачивается сказать, что они связаны с этой стихией в равной мере. Для Хэйдзо ветер всего лишь инструмент, с которым не больно-то потолкуешь. С тем же успехом можно побеседовать с полицейской дубинкой. Хорошо, что по большей части ничего такого и не требуется. Кадзуха распахивает глаза, переводит на Хэйдзо светло-алый взгляд. — Они не сели на корабль, — говорит он. — Они направились на Ватацуми. — Серьёзно? — Хэйдзо победно щёлкает пальцами, не сдержавшись. — Отлично! В таком случае наша работа завершена. — Правда? — Кадзуха оборачивается к нему, держа на весу скованные руки. — Тебе разве не нужно в погоню? — Досины уже перекрыли прямой путь отсюда до Ватацуми. Вполне возможно, они их уже поймали. — А что было бы, если бы нарушители погрузились на корабль покрупнее? — Тогда это была бы уже проблема морской полиции, — махнул рукой Хэйдзо. — Хотя, полагаю, мне пришлось бы их уведомить, — отмечает он. — Но я уверен, что до этого бы не дошло. — Тогда зачем тебе был нужен я? — выгибает бровь Кадзуха. Хэйдзо ухмыляется и легонько подцепляет пальцем его подбородок, вызывая у Кадзухи растерянную улыбку. — Давай считать, что всему виной моё любопытство. Их овевает морской бриз, и Хэйдзо думает: «Только не выдай меня». Так глупо. «Мне просто хотелось снова тебя увидеть, — не говорит он. — Хотелось убедиться, что ты в порядке». На самом деле ничто из этого нельзя назвать потребностью. Но от открытого взгляда светло-алых глаз Кадзухи становится легче. — Идём, путь неблизкий, и лучше бы успеть до заката, — Хэйдзо поворачивается спиной к океану и жестом приглашает следовать за ним. — Хэйдзо? — Кадзуха протягивает к нему скованные запястья, и у Хэйдзо внезапно напрочь пересыхает во рту. А может, он просто слишком остро реагирует, когда Кадзуха зовёт его по имени. — Рано, — он накрывает запястья Кадзухи ладонью, под пальцами — холод металла и тёплая кожа. — Ты мне доверяешь? Кадзуха выглядит ошарашенным, но голос его звучит так, будто ответ очевиден: — Разумеется. Хэйдзо с улыбкой отводит руку. Он сделает всё, чтобы быть достойным этого ответа. — Тогда следуй за мной. В тюрьме на Рито тесно и влажно, солёный морской запах пропитал здесь даже стены. Разыгравшийся шторм хлещет по приземистому зданию, завывая ветром в щелях. Здесь всего несколько камер: в одной отсыпается после весёлой ночки какой-то пьянчуга, а во второй, скрестив ноги, сидит Кадзуха, закрыв глаза в медитации. Избавиться от досина, стоявшего на страже, оказалось до смешного просто. Пусть Хэйдзо и служит в полиции совсем недавно, но, кажется, его репутация всё же бежит впереди него. Весьма кстати. Он нервно меряет шагами коридор у камер, то и дело кидая взгляд в окошко под потолком. Нельзя пропустить сигнал контрабандиста, нанятого накануне. Глаз Бога Кадзухи висит на бедре так, чтобы хозяин видел и не думал, будто его отняли, а не взяли на хранение. Несомненно, Кадзуха чувствует разницу. Хэйдзо будто бы держит в руках частичку самого Кадзухи, и это одновременно нервирует и восторгает. Он позволил Кадзухе оставить при себе Глаз Бога погибшего друга. Артефакт висит у него на шее, потухший и безжизненный, прямо напротив сердца. Пальцы Хэйдзо сжимаются вокруг невидимого камешка, а в груди непонятно от чего колет. Ему не привыкать к тюрьмам. Он побывал в столичной тюрьме больше раз, чем может припомнить. Но сейчас здесь, за решеткой, Кадзуха, и это всё меняет. Кадзуха, который сидит на полу камеры и поднимает на него глаза, откидывает голову, обнажая ямочку у основания шеи. В слабом свете ламп он выглядит ещё более измождённым, а от пляшущих теней синяки под глазами кажутся ещё темнее. Кадзуха будто уменьшился, потух. Последний год Инадзума совершенно его не жалела. Он смиренно сидит на полу в камере, и эта картина ощущается, как прямой удар под дых. Не то чтобы Кадзухе здесь не место — учитывая всё случившееся, именно здесь ему и полагается быть. Хэйдзо прекрасно знаком и с указом об охоте на Глаза Бога в целом, и с его подпунктами. Ему также известно, что Кадзуха натворил в Тэнсюкаку. Но когда над океаном появляется огонёк, Хэйдзо тянет из-за пояса ключ от камеры, и совесть его спокойна. Снаружи почти горизонтально хлещет дождь, лупит по лицу, едва не ослепляя. Небо нависает угрожающе низко, вскипает молниями. Ветер завывает в трубах пустых улиц. Хэйдзо хватает Кадзуху за руку и бежит. На пристани так мокро, что Хэйдзо едва держится на ногах. Океан швыряет в них пригоршни шторма, волны разбиваются о доски пирса. За пеленой дождя контрабандист кажется расплывчатой тенью, течение треплет его лодчонку у края причала. — Он вывезет тебя из Инадзумы, — Хэйдзо указывает на шлюпку, но не предупреждает, что лодочнику нельзя доверять. Кадзухе и без того хватает тревожных новостей. Хэйдзо срывает с ремня Глаз Бога и вкладывает ему в ладонь, ощущая, как сжимаются пальцы поверх. — Ты выпутаешься? — Кадзухе приходится кричать, чтобы услышали. Его ладонь мокрая от дождя, но хватка крепка. — Я кого угодно заболтаю, — кричит Хэйдзо настолько беспечно, насколько возможно. — Не переживай за меня! Кадзуха сжимает его руку сильнее, до боли в кости, но почти сразу же отпускает и уходит к шлюпке. Шторм настолько сильный, что Хэйдзо едва видит ближайшие пару метров перед собой. Он не может даже представить, каковы их шансы найти дорогу в море. Но интуиция подсказывает, что ситуация в Инадзуме станет намного хуже, прежде чем исправится, а Кадзухе уже сдали в этой игре совершенно дерьмовые карты. Либо он сбежит сейчас, либо не сделает этого вовсе. Кадзуха на мгновение замирает у самого края причала, буря треплет его волосы, рука лежит на гарде меча. Хэйдзо ждёт, что вот-вот мелькнёт ободряющий светло-алый взгляд, но Кадзуха не оборачивается. Ни разу.

—

Сказать, что на следующий год положение дел в Инадзуме становится хуже — значит не сказать ничего. В условиях закрытых границ страна будто пожирает сама себя. Но что может сделать Хэйдзо? Он всего лишь досин. Поэтому он старается не привлекать лишнего внимания, раскрывает рекордное количество дел и прилагает все усилия, чтобы не бодаться с Кудзё Сарой. Ладно, хотя бы чтобы не бодаться слишком часто. Но наконец ветер перемен возвращается в Инадзуму, а вместе с ним и один тихий самурай. Хэйдзо замечает его в гавани рано утром. Команда заканчивает таскать груз на борт, капитан стоит на палубе, пока старпом раздаёт команды со сходни. Кадзуха сидит на пристани, свесив одну ногу в воду и зажав в губах листик. Ветер подхватывает его свист и уносит прочь так быстро, что Хэйдзо едва успевает услышать. Он наблюдает, как качается нога Кадзухи, как ветер играет его волосами, как изящен изгиб руки, поднесённой к лицу. Кадзуха выглядит намного лучше, чем в их последнюю встречу. Он явно отдохнул и загорел за долгие дни, проведённые в море. До Хэйдзо долетали истории — о Кадзухе, отбившем удар сёгуна, и о том, как мёртвый глаз бога вспыхнул вновь. Поистине сказочные басни. Но если кто и способен заставить поверить в невозможное, то именно Кадзуха. Погода нынче прямо противоположная той, что провожала их в прошлый раз. Чистейшее лазурное небо, волны ласково лижут берег, а бриз, летящий с океана, мягок и свеж. Хэйдзо стоит неподалёку, собираясь с силами, словно перед лицом жуткого шторма из прошлого. Что ему сказать? «Спасибо, что вернулся?» «Мне так жаль, что тебе пришлось бежать?» Он думает слишком долго. Кадзуха поднимает глаза, и его нежный взгляд пронзает до костей. — Привет, — говорит Хэйдзо, не придумав ничего лучше. Выпущенный на свободу лист уносится прочь, подхваченный ветром, и становится видно, что Кадзуха улыбается уголком губ. — Я надеялся… — он замолкает, качнув головой. — Спасибо, что пришёл меня проводить. — Не мог пропустить такое, — должно было прозвучать шуткой, но вышло чересчур прямо, слишком искренне. Хэйдзо присаживается рядом на краешек причала, так близко, что их колени соприкасаются. — Кажется, пиратская жизнь пришлась тебе по вкусу. — Да, особо не жалуюсь, — беспечно отвечает Кадзуха. — А тебе, кажется, по вкусу жизнь полицейского, правда, Ураган? — Откуда ты знаешь это имя? — со смехом спрашивает Хэйдзо, не скрывая удивления. Кадзуха прикусывает губу, но ему всё равно не удаётся сдержать улыбку: — Слухами полнится не только земля, но и море, уверяю тебя. Хэйдзо шутливо пихает его локтем в бок, и Кадзуха ему позволяет, по инерции качнувшись в сторону и обратно, их предплечья соприкасаются. Они глупо улыбаются друг другу, и ветер осторожно сдувает волосы с их лиц. Хэйдзо первый отводит глаза, смотрит на «Алькор», готовый отдать швартовы, на обманчиво бесконечное море. Через считанные минуты Кадзуха скроется из виду. Они сидят в уютной тишине. Кадзуха, кажется, ждёт чего-то, воздух полнится плеском волн, говором моряков и далёкими криками чаек. — Ты был единственным владельцем Глаза Бога, которого я арестовал, — многозначительно изрекает Хэйдзо. Звучит как оправдание, но Кадзуха всегда был милосерден. Судя по лукавой улыбке, ничего не поменялось. — Это что, комплимент? — Не позволяй ему вскружить тебе голову, — с усмешкой отвечает Хэйдзо и, немного помолчав, отводит взгляд. — Я всё ещё считаю, что моё место — в комиссии Тэнрё. Но в дальнейшем буду присматривать за вышестоящими лицами повнимательнее. — Даже так? Проследишь за их поведением? — с улыбкой отвечает Кадзуха. Живой и игривый, он выглядит несравнимо лучше, чем раньше. Хэйдзо понимает, насколько сильно переживал, только когда напряжение наконец-то рассеивается и перестаёт сковывать плечи. — Я всего лишь мелкий досин, ты же знаешь, — отмахивается он. Улыбка не сходит с лица. Кадзуха берёт его руку и укладывает себе на колени ладонью вверх. Повязка на его правой кисти износилась, стала совсем мягкой. А кожа левой кисти, ничем не покрытой, огрубела от мозолей, потрескалась под палящими лучами морского солнца. Хэйдзо не может припомнить ничего приятнее этих прикосновений. Ветер мягко кружится вокруг них, сдувая прочь морскую соль и принося взамен запах свежескошенной травы и цветов сакуры. Тёплый и ласковый, он почти подталкивает их друг к другу, танцует рядом, словно старый приятель. — Спасибо, — наконец говорит Кадзуха. Хэйдзо смотрит на него заинтригованно, а Кадзуха придавливает подушечкой большого пальца середину его ладони, ведёт по линии. Пальцы Хэйдзо сжимаются сами собой подобно лепесткам цветка, закрывающегося к ночи. — За что? Кадзуха хмыкает тихо, улыбается так, как умеет только он: словно знает хороший секрет. Хэйдзо всегда мало этой его улыбки. — За то, что позволил мне стать твоим единственным.

—

Во время фестиваля Иридори на Рито всегда небывалое столпотворение. Улицы затихают лишь поздно вечером, когда все ларьки и магазинчики давно закрыты. Фонари покачиваются от дуновения бриза, обливают дома тёпло-золотистым светом, превращая рыночную площадь в волшебное местечко из старой сказки. Главное украшение фестиваля в этом году — пять полотен, расположенные на главной площади вокруг огромного клёна. На каждом полотне — портрет одного из пяти Касэн. Хэйдзо долго стоит перед одним: знакомая фигура в ярко-красном, поза в пол-оборота позволяет смотрящему увидеть лишь краешек бледной щеки. — Похоже получилось, — говорит он портрету. Позади доносится мягкий смех. — Мел талантливый художник. Хэйдзо потирает подбородок, изображая раздумья. — Есть что-то знакомое в этой позе, хм-м, где же я её раньше видел? Он оборачивается, с улыбкой глядя на Кадзуху: тот стоит прямо за его плечом, расслабленный и довольный, судя по мягкой улыбке. Он сводит руки и вытягивает их вперёд — просящий жест, от которого до сих пор пересыхает во рту. — Ничего не напоминает? — спрашивает Кадзуха, выгибая бровь. Хэйдзо осторожно касается его запястья с внутренней стороны — там их разделяет лишь тонкий слой ткани. — Ах, да, что-то припоминаю. Знакомая ситуация, правда? — Хэйдзо накрывает его запястья ладонью и слышит, как у Кадзухи на мгновение сбивается дыхание. — Многим нынче позволяешь себя связать? На лице Кадзухи медленно расцветает улыбка. — Только тем мальчикам, которые вежливо просят. Хэйдзо гладит тонкую кожу его запястья, а затем нажимает, чувствуя, как бьётся под пальцем пульс. — Слышал, ты заходил в участок, — говорит он. «Почему ты не попросил меня помочь? Ты заходил, потому что искал меня?» — не спрашивает. Не видит смысла. Кадзуха молчит, а затем опускает руки. Хэйдзо тоже отводит свою, хотя всё ещё ощущает в пальцах призрачное биение чужого пульса. — Заходил, — отвечает Кадзуха. — Я передал во владение комиссии Тэнрё последние вещи, оставшиеся от моего клана. Они могут распоряжаться ими, как заблагорассудится. Хэйдзо прикрывает глаза на мгновение, пережидает укол боли, словно от выверенного удара в рёбра. Крошечный росток надежды, что с наступлением мира Кадзуха вернётся домой, скукоживается и отмирает. Он поднимает глаза и читает в лице Кадзухи неприкрытое сочувствие: «Я знаю, каково тебе, но я не стану извиняться». Что ж. Как есть, так есть. — Что дальше? — спрашивает он, имея в виду всё и ничего одновременно. Кадзуха вздёргивает подбородок и нейтрально-заинтересованным тоном спрашивает: — А что говорит твоя интуиция? Хэйдзо глубоко вдыхает и выдыхает. И когда ему удаётся улыбнуться, в его улыбке нет горечи: — Что нет смысла просить тебя остаться. — А ты бы попросил?! — поражённо спрашивает Кадзуха. Хэйдзо кидает на него многозначительный взгляд: — Я только что сказал, что не стану. Кадзуха не сводит с него глаз, и на лице его незнакомое, нечитаемое выражение. Решительное, но в то же время… Что-то в его лице заставляет сердце лихорадочно колотиться, и воздух вокруг будто звенит. — Хочешь узнать, что мне говорит ветер? — спрашивает Кадзуха, шагая ближе. Взгляд Хэйдзо скользит по его лицу, впитывая каждую черту. Но Кадзуха касается его, и Хэйдзо закрывает глаза, жадно втягивает воздух: Кадзуха пахнет мылом, нежно и мягко, а под ним, тонко — потом. Он опускает руку на бок Хэйдзо, тёплые пальцы ложатся на голую кожу в вырезе. Обветренные губы касаются губ Хэйдзо очень нежно. От поцелуя горячо, настолько, что в груди печёт и ноет. Кадзуха мягко давит, осторожно прихватывает зубами, они прижимаются друг к другу почти вплотную. Хэйдзо смакует каждую деталь, обнимает ладонью лицо Кадзухи, ощущая под пальцами движение мышц. Ветер поёт и пляшет, будто торжествуя, тянет за одежду. И пусть всё это совершенно бессмысленно, и Кадзухи уже, считай, нет в Инадзуме, Хэйдзо всё равно целует его, яростно, переполняясь восторгом от того, что ему отвечают взаимностью. Кадзуха отстраняется медленно, напоследок легко целуя нижнюю губу Хэйдзо раз, потом ещё и снова, а когда начинает говорить, голос его едва громче шёпота: — Ветер говорит, нет смысла просить тебя поехать со мной. Рука Хэйдзо соскальзывает с лица Кадзухи. Он шагает назад, чувствуя, как отдаляется тепло чужого тела, останавливается, стоит, не двигаясь и не открывая глаз. Он хочет запомнить почти счастливый взгляд Кадзухи за мгновение до поцелуя. Они стоят неподвижно целое долгое мгновение. Хэйдзо чувствует, что на него смотрят; старается как можно лучше запомнить то нежное выражение лица Кадзухи. Наконец в тишине раздаётся мягкий стук шагов. Хэйдзо знает — стоит открыть глаза, и он снова посмотрит уходящему Кадзухе в спину. Поэтому он стоит не шелохнувшись, наслаждаясь прикосновениями прохладного ветра к горячим щекам. Мысленно он всё ещё любуется волшебным выражением лица Кадзухи.

—

В свой последний день в Лиюэ Хэйдзо бродит по магазинчикам у скалы Чиху, разморенный лучами послеполуденного солнца. Великая Гавань намного интереснее Рито: здесь продают товары со всего мира, жарят на открытом огне еду, о которой Хэйдзо прежде даже не слышал, отовсюду звучат энергичные голоса исступленно торгующихся людей. Хэйдзо как раз убирает в карман сувенир для двоюродной сестры (крошечная лисичка, выточенная из нефрита, чем-то неуловимо напоминает ему верховную жрицу), когда ветер меняется, несёт вдоль улицы запах осенних листьев. Он оборачивается, улыбаясь. Кадзуха берёт его за руку. — Хэйдзо, — его имя обёрнуто в радость и удивление, как в подарочную бумагу. От сквозящей в тоне Кадзухи нежности едва не теплеют щёки. — Что ты делаешь в Лиюэ? — Миллелиты попросили помочь в одном расследовании, — сквозь улыбку отвечает Хэйдзо. Он всё ещё невероятно гордится этим, несмотря на все бессонные ночи, потраченные на расследование. — Поздравляю, — лицо Кадзухи сияет, — я знал, что в твоём случае мировая слава — всего лишь вопрос времени. Кадзуха всегда говорит прямо, предельно честно, не пряча взгляда и не играя словами, но прежде Хэйдзо доводилось наблюдать это лишь со стороны. Быть непосредственным объектом такого внимания оказывается слишком, и он заливается краской от столь прямой похвалы. — Спасибо. А тебя что сюда привело? — Скоро Фестиваль Фонарей. Южный Крест всегда старается возвращаться в Гавань на время праздника, я хотел повидаться с командой, — говорит Кадзуха и с улыбкой добавляет: — Но я и не мечтал, что встречу здесь тебя. Какая удача. Хэйдзо не упоминает, что и сам втайне надеялся застать Кадзуху в Лиюэ. Но обстоятельства были неблагоприятные, он это прекрасно знал. Оттого чувство удовлетворения, охватившее Хэйдзо теперь, было особенно пьянящим. — Скажи, ты уже бывал в ресторанчике Ваньминь? — Боюсь, за время этого визита мне не досталось ничего, кроме полицейского хрючева, — со стоном отвечает Хэйдзо, с содроганием припоминая все те обеды и ужины, которые он заглатывал на работе, не присаживаясь, всю последнюю неделю. — Тогда я угощаю, — тянет его за рукав Кадзуха. — Идём. Девчонка, работающая в ресторане, — подруга Кадзухи, — приносит им бесчисленное множество снеди, обжаренной во фритюре. Ей явно в радость принимать гостей. Правда, каждое новое блюдо оказывается острее предыдущего, и Хэйдзо в конечном итоге жалуется на обожжённые губы. Девчонка заливисто смеётся и приносит им странный десерт, заявляя, что рецепт находится «в стадии разработки». Кадзуха приглашает её посидеть с ними, и они вместе пробуют сладкое. Блюдо оказывается… немного скользким. Сянлин выпивает с ними, весело щебечет с Кадзухой. Хэйдзо доливает всем вина и слушает. Кадзуха ожидаемо вежлив и обходителен, и лишь самую малость эксцентричен. Должно быть, он легко заводит друзей, особенно учитывая, что чаще всего новым людям его представляет несравненная капитан Бэйдоу. Мысленным взором Хэйдзо видит, как сеть контактов Кадзухи оплетает весь Тейват, и в каждом порту у него есть знакомые. Отчего-то от этой картины желудок болезненно сжимается. — О чём задумался? — спрашивает Кадзуха, понизив голос до интимно-тихого. Сянлин вернулась на кухню, оставив их в одиночестве в углу дворика. Хэйдзо сомневается лишь пару мгновений, прежде чем склониться ближе: — Что у тебя, должно быть, везде есть друзья. Кадзуха касается его руки — сперва неуверенно, щекоча кончиками пальцев костяшки. Но затем ведёт руку выше — к запястью, к предплечью: чем дальше, тем увереннее становится прикосновение. На щеках его цветёт лёгкий румянец. Кадзуха слегка горбится, нависая над столом, глядит на Хэйдзо тёмными глазами, покусывает нижнюю губу до красноты и наконец говорит: — Таких чудесных, как ты, единицы. — Да ты набрался, — со смехом говорит Хэйдзо. Кадзуха сутулится ещё сильнее, придвигаясь через стол поближе. Его пальцы поглаживают внутреннюю сторону локтя Хэйдзо, и в груди вспыхивает пламя. — Даже будь это так, я навряд ли стал бы тем, чьей слабостью тут можно воспользоваться. Довольно… интересное замечание. Хэйдзо решает обдумать его после, когда он не будет сидеть с Кадзухой бок о бок, и когда тот не будет прожигать его горячим взглядом, пусть и несколько сонным. В общем, когда ничто не будет отвлекать настолько сильно. Протянув руку, Кадзуха касается его волос, лениво наматывает локон на палец и чуть тянет, притягивая ближе. — Интересно, что нужно, чтобы… завладеть твоим безраздельным вниманием. Лицо горит огнём. Взгляд Кадзухи абсолютно серьёзен, в нём теперь ни следа игривой улыбки. И что на это прикажете отвечать? Прежде, чем Хэйдзо удаётся придумать ответ, Кадзуха подаётся вперёд и целует его. Его губы мягче, чем в первый раз, но целует он жадно, напористо, запуская пальцы в волосы Хэйдзо, опаляя дыханием лицо. Он пахнет алкоголем и потом, а ещё чем-то пряным и тёплым — парфюм, должно быть. Эта деталь удивляет Хэйдзо, но намного меньше, чем Кадзуха, исследующий языком его рот. Он целует несдержанно и голодно, и Хэйдзо, павший под этим напором, обхватывает его за талию, прижимая ближе, и чуть склоняет голову, впуская глубже. В груди с каждым мгновением всё сильнее печёт и плещется, того и гляди перельётся. В тишину дворика падает стон, непонятно, чей именно, теперь и не разобрать, и Хэйдзо прикусывает губу Кадзухи. Им всё же приходится оторваться друг от друга, хотя бы чтобы отдышаться. Глаза Кадзухи черны от зрачков, а щёки горят. — Я снимаю комнату чуть дальше по улице, — говорит Хэйдзо, пока не успел передумать. Кадзуха облизывает губы, встаёт и протягивает ему руку: — Что ж, в таком случае, идём? Они едва не сносят двери съёмной комнаты Хэйдзо, сбрасывают одежду на ходу. Отчасти Хэйдзо хочет раздевать Кадзуху медленно, разворачивать, как подарок — этот момент и есть подарок. Но куда больше он просто хочет Кадзуху и отказывается терпеть, он и так ждал этого момента много лет. Кадзуха падает спиной на кровать уже совершенно голый, не считая повязки на руке. Старая рана, всё ещё ноет на погоду. Его бледная кожа, литые мышцы, светлый пушок волос и всё больше твердеющий член… Он выглядит именно так, как Хэйдзо и представлял, но стоит опустить ладонь на голую грудь — и это оказывается лучше, чем в самых ярких мечтах. Кадзуха снова целует его, менее неуклюже, чем раньше, притягивает ближе, обхватив ладонью затылок. Кожа Хэйдзо пылает в тех местах, где соприкасаются их тела. Кровь будто раскаляется и жжёт изнутри под тонким слоем кожи. Хэйдзо позволяет завалить себя на спину, откидывает голову на подушку. Кадзуха целует его, медленно спускается ниже, к шее, оставляя следы. Хэйдзо вздрагивает, от влажных прикосновений губ по нервам точно проходит ток. Кадзуха смещается ниже, целует его грудь, замирает ненадолго, втягивает в рот сосок и немного прикусывает, поглаживает языком. Вспышка удовольствия такая яркая, что Хэйдзо вскрикивает, ощущая улыбку Кадзухи кожей. В животе сплетается горячий узел стыда, но больше — желания. Кадзуха играет со вторым соском, но вскорости сползает ещё ниже — к животу. Он разводит ноги Хэйдзо, целует и чуть прихватывает губами кожу на внутренней стороне бедра, и того слегка потряхивает от еле ощутимого дыхания Кадзухи, от жара его губ, от тёмного, страстного взгляда. Тело будто раскалено, по коже бегут колкие мурашки, возбуждение сбивается в паху плотным комом, подтаивает по краям, течёт по венам. Кадзуха берёт в рот его член, и движения его губ отдаются волнами во всём теле. Хэйдзо отчаянно дёргается, задушенно хватает ртом воздух, но изо всех сил старается лежать смирно. Кадзуха вбирает член глубже и глубже, пока не утыкается носом в основание. — О, боги, — хрипло выдыхает Хэйдзо. Горячий рот выбивает из головы все мысли, просто не позволяя думать о чём бы то ни было ещё. А затем Кадзуха начинает двигаться всерьёз; ласкает его языком, свободной рукой сжимает мошонку. Хэйдзо запрокидывает голову, зажмурившись. Удовольствие стрекочет в венах, как энергия электро. Где Кадзуха всему этому научился? Хэйдзо вспоминает его старого друга, матросов с борта «Алькора», и думает… — Хэйдзо, — почти строго произносит Кадзуха, и тот вздрагивает. В животе что-то сладко сжимается при звуках этого голоса, зовущего его по имени. Кадзуха смотрит на него снизу вверх, покрасневший и серьёзный: — Смотри на меня. — Я так долго не продержусь, — слабо возражает он с хриплым смешком. Кадзуха ведёт носом по впадинке в основании бедра. Его горячее, влажное дыхание оседает на коже. — Я тебя об этом и не прошу, — отвечает он, в глазах его пляшут игривые смешинки, и Хэйдзо вдруг захлёстывает такой сильной волной возбуждения, что член предательски дёргается. Кадзуха тихо смеётся и вновь вбирает его в свой чудовищно жаркий рот. Горячий язык оглаживает член по всей длине. Кадзуха втягивает щёки и чуть быстрее двигает головой, возобновляя усилия. Живот сводит от возбуждения, бёдра дрожат. Кадзуха шире раздвигает ему ноги, и от этого жеста Хэйдзо будто окунают в огонь. — Почти, — выдыхает он. Кадзуха на мгновение замирает, посасывает головку члена, кончиком языка дразнит щель, а затем снова начинает сосать, ещё более жадно. Бёдра Хэйдзо непроизвольно дёргаются, член проскальзывает глубже, упирается в мягкую стенку горла. Кадзуха сдавленно мычит, не размыкая губ, и Хэйдзо рвано стонет. Мощная волна наслаждения прокатывается по спине, взрывается оргазмом, бьёт в голову, и на мгновение Хэйдзо глохнет и слепнет. Кадзуха сглатывает вокруг его члена. Его рот нежный, теплый, настолько приятный, что это почти невыносимо. Тяжелое дыхание толчками вырывается из лёгких. Удовлетворение растекается по телу, заполняет его целиком. Кадзуха медленно выпускает член изо рта, целует головку напоследок, и приподнимается на локтях. — Хорошо тебе? — самодовольно спрашивает он. Хэйдзо смеётся и притягивает его ближе, чтобы поцеловать. У Кадзухи на языке — вкус семени, и это оказывается неожиданно сладко. Хэйдзо целует его глубже, дольше, пока этот вкус не исчезает совсем. Он замирает, глядя на Кадзуху: тот нависает над ним, опираясь на руки. Лицо его залито краской, губы припухли. Он явно старается не делать лишних движений, чтобы не выдать, насколько сильно, почти нестерпимо возбуждён. Хэйдзо ухмыляется и, подцепив Кадзуху ногой за бедро, переворачивает на спину, меняясь с ним местами. Кадзуха мгновенно расслабляется, растекается по кровати, волосы в беспорядке рассыпаются по подушке. Он выглядит, как оживший персонаж с непристойной гравюры. Очаровательный румянец заливает его лицо, стекает вниз по шее, по груди… Хэйдзо смазывает поцелуями границу белого и розового, оставляет засосы вокруг сосков, наслаждаясь тем, как дрожит и дёргается под ним Кадзуха. Склоняется ниже, касаясь дыханием его члена. От одного лишь вида жемчужной капли, медленно стекающей из головки на живот, рот наполняется слюной. Хэйдзо выпрямляется, садится на пятки и просто смотрит на Кадзуху. Запоминает, как поднимается и опадает его грудь, как выглядит его член, налитый краской и силой, как вздрагивают от нетерпения бёдра под пристальным взглядом. — Ну-ка, посмотрим, — задумчиво говорит он, а затем обхватывает запястья Кадзухи и прижимает к кровати над его головой. С губ Кадзухи срывается задушенный, беспомощный звук, пронзая не хуже стрелы. Усмехаясь, Хэйдзо сдвигается, садится на кровать рядом. Он перехватывает оба запястья одной рукой, сжимает не слишком сильно, больше для вида; другой рукой ведёт вниз по торсу. — Тебе невероятно идёт эта поза, — говорит Хэйдзо, очерчивая бедренную косточку кончиком пальца. Кадзуха улыбается, глаза его игриво блестят. — Жаль, нет верёвок, — отвечает он. Хэйдзо коротко смеётся, шагая пальцами по внутренней стороне его бедра. Кадзуха шире разводит ноги, давая больше простора, подаётся навстречу. — Мне попросить у милеллитов наручники? — Да, — выдыхает Кадзуха, и Хэйдзо забирает его член в ладонь, потирает сочащуюся влагой щель подушечкой большого пальца. Тихо смеётся, довольный реакцией. — Наверное, можно сказать им, что я поймал опасного инадзумского преступника, — продолжает Хэйдзо, чуть двигая запястьем, просто чтобы узнать, поддаст ли Кадзуха бёдрами навстречу — и тот не подводит. — Но они, конечно же, потребуют письменный отчёт. — Д-да… нав-верное… Хэйдзо ловит ритм, двигает рукой медленнее, чем любит он сам, а пальцы сжимает чуть сильнее — да, так Кадзухе определённо нравится больше всего. Его веки опущены, рот чуть приоткрыт, он тихо стонет с каждым выдохом и мелко дрожит, но руки в хватке Хэйдзо совершенно расслаблены. Кадзуха никогда не выглядел лучше, чем сейчас. — Красивый, — шепчет Хэйдзо пересохшими губами. Кадзуха жадно хватает воздух, его член дёргается, и Хэйдзо замедляет движения, скользит рукой ниже, перекатывает в пальцах тяжёлые яички и затем с силой щипает кожу на внутренней стороне бедра. По животу Кадзухи проходит судорога, он выгибается, отрывая бёдра от кровати. Все его тело напряжено, будто прут, согнутый в лук. На лице застыло болезненно-открытое выражение. Вот, ради чего оно было — всё прошлое ожидание, флирт, поцелуи. Ради того, чтобы в конце концов заполучить возможность прикасаться к Кадзухе, заставлять его сладко вздыхать от наслаждения и улыбаться, видеть его улыбку. Всё это доставляет неописуемое удовольствие. Золотистое счастье переполняет Хэйдзо до краёв — на это чувство так легко подсесть. Кадзуха стонет, мечется по кровати, изо всех сил стараясь не вырвать руки из хватки, и от этого Хэйдзо чувствует себя по-настоящему могущественным, свободным и, быть может, слегка безумным. — Ну же, давай, — мягко подталкивает он. Кадзуха дёргается, шире разводит ноги. Его мышцы сводит спазмом, и он кончает, забрызгивая грудь и живот. Семя собирается лужицей во впадинке у пупка. Кадзуха падает на постель с тихим вскриком, лежит обмякший и неподвижный, будто марионетка с перерезанными нитями. Хэйдзо осторожно дрочит ему, ослабив нажим, пока не затихает последняя оргазменная дрожь. А затем убирает руку с члена, собирает пальцами белые капли с живота. Он всё ещё удерживает руки Кадзухи над головой. Отпускать не хочется. Разумеется, он отпустит. Просто не сейчас. Хэйдзо касается губ Кадзухи выпачканными пальцами, и тот, с трудом разомкнув тяжёлые веки, молча подчиняется — вылизывает пальцы дочиста. Проклятье, кто же, научил его так работать ртом? Кто бы это ни был, стоит послать этому человеку корзинку фруктов или что-то ещё в подарок. Помедлив, он отводит руку от лица Кадзухи и отпускает его запястья. Тот довольно вздыхает и, приподнявшись на постели, целует Хэйдзо, забрасывает ногу ему на бедро, глубоко целует, ласкает языком рот. Он тянет Хэйдзо к себе, и тот ложится рядом, тесно прижавшись, и от этого разделённого тепла в животе вновь начинает ворочаться желание. Хэйдзо почти уверен, что и Кадзуха не собирается тратить эту ночь на сон, и тело Хэйдзо ничего не имеет против этого плана. Кадзуха отстраняется, разрывая поцелуй. Хэйдзо не успевает открыть глаза: его век касается нежное дыхание, а затем — тёплые губы. В груди предательски ноет. — Попроси меня вернуться, — еле слышно говорит Кадзуха. Хэйдзо распахивает глаза, внутренне подбираясь. — Не стану. — Думаю, я бы вернулся ради тебя, — вслух размышляет Кадзуха. В его выражении лица ни грамма лжи, как и в его голосе, — и от этого, пожалуй, больнее всего. — С чего я… — Хэйдзо осекается. «С чего я буду просить тебя об этом?» Слова жестокие, как взмах карающей косы. Внутри что-то рвётся. Он никогда не мечтал стать тюремщиком. Кадзуха мягко целует его, обняв ладонями лицо. Он слишком нежен, явно просит прощения этим жестом, и Хэйдзо сдаётся — а как иначе? Он заранее знал, чем всё закончится. Кадзуха наваливается на него, заставляя перекатиться на спину, уютно устраивается на коленях, а затем отстраняется и смотрит на Хэйдзо с таким странным выражением лица, что его совершенно не хочется дешифровать. — Мне не наполнить твоего сердца, Кадзу, — тихо говорит он. — Ты скиталец. Я не прошу тебя стать кем-то другим. Кадзуха наклоняется и целует его ключицу. Уходит от ответа, притом весьма неловко. — Я не стану просить тебя ждать меня, — его голос так тих, что едва различим. — Не взвалю на тебя эту ношу. Хэйдзо прочёсывает пальцами его волосы, обнимает ладонью затылок. Что-то есть в этих словах неправильное, о какой вообще ноше речь… — Но ты, разумеется, прав, — продолжает Кадзуха. Он почти касается губами груди чуть выше сердца, и его слова оседают на коже. — Если у меня сейчас вдруг появится дом, это будет так странно, но… наверное, и чудесно тоже. Хэйдзо смотрит в потолок, но не видит его. И он, и Кадзуха давно вылетели из родительского гнезда, что есть, то есть, но отец Хэйдзо всё ещё жив, а додзё стоит ровно там, где и раньше. У Кадзухи же нет ничего, кроме вещей, что он носит с собой — меч да одежда. — Кадзуха… — тихо зовёт он, и голос срывается. Кадзуха приподнимает голову, смотрит ласково. — Прошу прощения, я испортил настрой, — говорит он, и в груди у Хэйдзо завязывается тугой узел нервного беспокойства. Он боится, что Кадзуха отстранится и уйдёт прямо сейчас, когда они наконец-то оказались в одной постели. Хэйдзо убирает прядку волос ему за ухо. Такой, расслабленный и несобранный, Кадзуха выглядит совсем мальчишкой. — К этому я уже привык, — игриво отвечает Хэйдзо и тянется поцеловать. Кадзуха подаётся навстречу, приникает к нему, и в груди целебным бальзамом разливается облегчение. От этого чувства тепло. Они перекатываются по постели, не разрывая поцелуя. Хэйдзо устраивается между ног Кадзухи, оглаживает его бок. К тому моменту, как он отстраняется, щёки Кадзухи становятся совершенно алыми, а взгляд — поплывшим от желания. — Мне давно интересно кое-что, — говорит Хэйдзо, ведя ладонью вниз по его телу. Кадзуха двигает бёдрами, подставляясь, чуть приоткрывает рот. — Не возражаешь? Кадзуха выгибает брови. — Разумеется, — отвечает он. — Любопытство должно быть удовлетворено. Хэйдзо просыпается от яркого света, бьющего прямо в окно. Тепло, всё тело приятно ноет, вот только во рту поселился кислый привкус вчерашней выпивки. Кадзуха за ночь откатился в сторонку, спит на боку, свернувшись калачиком вокруг комка из одеяла. Хэйдзо любуется линиями мышц спины, тонкими краями лопаток. Это больно. Интересно, что легче: уйти самому или остаться тем, от кого уходят? Он одевается быстро и тихо, небрежно собирает волосы, подхватывает рюкзак и небольшую сумку с сувенирами, купленными накануне. Кадзуха спит, его грудь мерно поднимается и опадает в такт сонному дыханию. Прежде, чем уйти, Хэйдзо на мгновение замирает в дверях, смотрит, как солнце рассыпается бликами по белым волосам. Его отъезд заполошный и шумный; моряки что-то орут друг другу, перекрикивая шум волн, бегают по палубе, кидают и ловят канаты, поют песни. Хэйдзо находит неприметный уголок и устраивается там, глядя на гавань. Ветру с ними не по пути: он стремится на берег. Рулевой выныривает из-под верхней палубы, и по его команде вёсла пронзают воду. От резкого ветра саднит глаза, а телу так не хватает, того, другого тела, которое было так близко ещё совсем недавно. По ощущениям всё так же паршиво, как обычно. Что ж. По крайней мере теперь он знает, что разницы нет.

—

В участке Хэйдзо встречает письмо на его имя. Внутри конверта — лист незнакомого дерева, мешочек ароматных специй и записка. Туман обнимает ночь. В плотную взвесь вплетена Нить светлячков. Хэйдзо крутит лист в пальцах. Пересылка ему как будто вовсе не повредила — возможно, он чем-то обработан? Он прячет лист между страниц книги. Улыбка не сходит с лица до конца дня. Приятно, когда о тебе помнят.

—

— Понравились стихи? — спрашивает Кадзуха, тихо, игриво, в самое ухо. Хэйдзо вздрагивает и отворачивается, пряча покрасневшее лицо. Записка пришпилена к подоконнику у изголовья кровати — чтобы смотреть на неё особенно длинными ночами. — Неплохие, на мой взгляд, — отвечает он. Смех Кадзухи оседает на шее. С их последней встречи прошло несколько месяцев, всё как обычно. И тем не менее этого достаточно, чтобы присутствие Кадзухи вновь стало потрясением сродни тому, что испытываешь, упав в озеро в жаркий день или оказавшись дома, в тепле и сухости, после штормового ливня. У Кадзухи будто нет в Инадзуме никаких дел. Его просто вынесло попутной волной на берег вместе с «Алькором». Он умудрился поймать Хэйдзо в обеденный перерыв; При виде Кадзухи, идущего по улицам Инадзумы спокойно и неприметно, словно самый обычный прохожий, у него едва не остановилось сердце. Они поели в ресторанчике Ую, Хэйдзо пересказывал свои самые интересные дела, раскрытые за последнее время, Кадзуха внимательно слушал, а потом они переместились к Хэйдзо домой. И теперь Кадзуха рассказывает истории о цепочке небывалых островов, доводя до безумия прикосновениями. Заставляет тело петь, будто музыкальный инструмент, доводит до изнеможения, и Хэйдзо наконец сдаётся под его напором, окончательно теряя нить повествования. — Отвлеклись, детектив? — шепчет Кадзуха, его ладонь крепко сжимает член Хэйдзо, горячие губы терзают шею, и Хэйдзо совершенно бесстыже срывается в оргазм. На мгновение он будто парит, в паху тянет от острого удовольствия. А затем нежные прикосновения Кадзухи возвращают его на землю. Тот ни на минуту не останавливается — лишь сползает ниже, чтобы вылизать Хэйдзо дочиста, и от мягких движений его языка по позвоночнику проходят разряды удовольствия. Кадзуха смещается ещё ниже, подхватывает его ноги чуть ниже ягодиц, разводит шире, раскрывает Хэйдзо. — О, боги, чем вас только кормят на борту, — ахает Хэйдзо, когда лёгкое дыхание Кадзухи касается мошонки. Кадзуха лижет его между ног и отвечает с улыбкой в голосе: — Здесь намного вкуснее. А потом ему приходится отсесть в сторонку, потому что Хэйдзо пробивает на смех так основательно, что его трясёт, и ноги непроизвольно смыкаются. — Какой ужас! — выдыхает он сквозь хохот. Кадзуха ухмыляется и склоняется, осыпая лёгкими поцелуями живот, что совершенно не помогает успокоиться. Хэйдзо корчится от смеха, захлёбываясь воздухом. — Предпочитаешь стихи? У меня есть в запасе несколько… — Нет уж, спасибо! — возражает Хэйдзо, шлёпая его по плечу. Если Кадзуха начнёт читать ему непристойные стихи, он точно сгорит от стыда прямо на месте. Кадзуха милостиво улыбается и склоняется снова, касается губами живота. — Что ж, если мне не изменяет память, вот это выступление публика ранее встретила благосклонно, — говорит он и проводит языком от основания члена до головки. Смешок Хэйдзо заканчивается стоном. Кадзуха проводит в Инадзуме почти две недели. Раскрывать дела с его помощью оказывается очень увлекательно, как Хэйдзо и предполагал. Под конец первой недели их партнёрство превращается в соревнование по раскрытию преступлений на скорость. Разумеется, Хэйдзо всегда побеждает. Но Кадзуха достойный соперник и определённо держит его в тонусе. А потом Хэйдзо берёт отпуск, и почти всю следующую неделю они ожидаемо проводят без одежды. Не торопясь исследуют друг друга, узнают, как далеко каждый из них способен зайти и на что готов. Хэйдзо узнаёт, как заставить Кадзуху кончить быстро и остро, и как растянуть его удовольствие на часы. Кадзуха всегда честен и открыт, но в постели он совершенно бесстыжий. Это лучший отпуск в жизни Хэйдзо. — Не люблю прощаться, — роняет Кадзуха в мягкую тишину ночи. Хэйдзо тянет «хмм» в ответ, накручивая на палец светлый локон. За месяцы разлуки он пришёл лишь к одному выводу: их отношения созданы из расставаний. Он вспоминает последние дни: как они смеялись, гуляя по улицам столицы, как Кадзуха учил его свистеть травинкой, и какое у него было выражение лица, когда он взял Хэйдзо впервые. Это всё, несомненно, стоит боли расставания. Он целует Кадзуху в висок. — Тогда давай говорить «Увидимся!» Кадзуха касается улыбкой его щеки, а затем — губ, и Хэйдзо наслаждается, пока может. Он уже знает, что утром проснётся один.

—

И снова Лиюэ. В руках у Хэйдзо моток витой верёвки. — На этот раз я подготовился, — говорит он. Улыбка Кадзухи такая яркая, что кажется, этого света хватит на целый год. Что очень удачно, надо признать, потому что именно столько времени пройдёт прежде, чем они встретятся вновь.

—

За год случается многое. Несколько предложений повышения, которые Хэйдзо конечно же отклоняет. Путешествие за границу, на этот раз в Мондштадт. Бодрящая игра в кошки-мышки со скользким предводителем банды разбойников. Взлёты и падения. Чем громче гремит его имя, тем упорнее приходится трудиться. Чем больше дел удаётся раскрыть, тем Хэйдзо счастливее. Хокку висит в изголовье кровати, засушенный лист служит закладкой для книги. Обычно этого достаточно: просто беречь подарки, прикасаться к чему-то реальному и вспоминать того, кто далеко. Но иногда… иногда этого не хватает. Он пробирается через Бьякко, держась откровенно плохо заметенной цепочки следов подозреваемого. День стоит славный: солнце высоко, но печёт не слишком сильно, и у Хэйдзо весьма неплохие шансы поймать преступника до ужина. Он уже предвкушает вечерние посиделки в баре с ребятами из участка. Но вдруг крепчает ветер, летящий с моря, и Хэйдзо останавливается. Тёплый ветер пахнет чем-то сладким, весело насвистывает, резвясь меж холмов. Хэйдзо подставляет ему лицо в приступе безосновательной надежды. — Кадзуха, — выдыхает он. И тот действительно идёт к Хэйдзо широкими шагами, стремительно сокращая расстояние. Его лицо обветрено от морских штормов, и волосы отросли длиннее, чем обычно. В тёплом взгляде — знакомая полуулыбка. Хэйдзо не бежит к нему, но он чертовски к этому близок, и пару мгновений спустя он уже сжимает ладони Кадзухи. Новая повязка жестковата, но кожа всё такая же тёплая. — Работаешь? — коротко спрашивает Кадзуха, не тратя время на приветствия. — Уже нет, — нелепо, слишком быстро отвечает Хэйдзо. — Неужели? — улыбается Кадзуха. Его улыбка такая ослепительная, что кажется, будто солнце всходит второй раз, как бы пафосно это ни звучало. — Быть может, тебя что-то отвлекло? — Разумеется, — смеётся Хэйдзо и, притянув его ближе, целует. Ветер поёт, преумножая счастье и облегчение, которые испытывает Хэйдзо от возможности обнять Кадзуху ещё раз. Его затапливает иррациональное чувство правильности всего всего происходящего, — словно оба сейчас находятся именно там, где им и полагается быть. Они вспоминают друг друга, прижимаются теснее, делят одно дыхание, прижимаются теснее. Язык Кадзухи горячий и настойчивый, а рука, лежащая на шее Хэйдзо, сжимает с приятной силой. Хэйдзо голодно целует его, жадно шаря руками по его телу. Кадзуха запускает ладони под его рубашку, проходится ногтями по спине. Хэйдзо вздрагивает и тихо стонет. Он пропихивает колено между ног Кадзухи, притирается ближе, так, что от малейшего движения их члены соприкасаются. Кадзуха коротко ахает, и Хэйдзо целует его всё ниже и ниже, прихватывает губами кожу шеи, жадно впитывает каждый звук, который удаётся извлечь, и чувствует, как все они оседают в паху раскалёнными камнями. — Не то чтобы я против конкретно этого места, — слабо возражает Кадзуха. — Но нам бы хоть с дороги уйти. Хэйдзо смеётся и отстраняется. — Не могу допустить, чтобы меня застукали за нарушением общественного порядка. Щёки Кадзухи покраснели, а влажные губы порозовели от поцелуев. — Кто сказал, что нас застукают? — Я сказал, — отвечает Хэйдзо со всей серьёзностью, на какую оказывается способен в нынешних обстоятельствах. Он прекрасно знает, что сейчас Кадзуха может уломать его абсолютно на что угодно. Он почти уверен, что и Кадзухе это известно. Голая ладонь Кадзухи ложится на щёку, большой палец чуть оттягивает в сторону уголок губ, и по телу прокатывается волна желания. Он смотрит напряжённо, безо всякой игривости, словно пытается что-то внушить. — Слишком много времени прошло, я не был уверен… — взгляд Кадзухи скользит по его лицу. Он не договаривает: «…кто мы друг другу. Не нашёл ли ты замену». Сердце лихорадочно долбится в рёбра. Хэйдзо видел на своём веку достаточно чистосердечных признаний, чтобы узнавать их с полпинка. Он занимает сил у ветра, весело поющего за плечами, и, скрепя сердце, говорит: — Я не стану просить тебя остаться, но сам всегда буду тебя ждать. Я и раньше так поступал. Кадзуха хмурится, сводит брови, нежно ведёт большим пальцем вдоль подбородка Хэйдзо. — Я должен извиниться, — говорит он. — Своими попытками не ранить тебя я лишь принёс больше боли. — Всё в порядке, — отвечает Хэйдзо. Кадзуха смотрит на него пристально, чуть прищурившись. Хмыкнув, Хэйдзо добавляет: — Я не из тех, кто добровольно выбирает роль страдальца, так ведь? Кадзуха не меняется в лице. В душу закрадываются сомнения: — Так ведь?.. — переспрашивает он. — Я приложу все усилия, чтобы стать лучше, — ровно произносит Кадзуха, совершенно не отвечая на заданный вопрос. Хэйдзо не сдерживает короткого смешка. — Послушай, я не остаюсь с тобой через силу и превозмогание. Я хочу тебя, — но его слова явно пролетают мимо ушей Кадзухи. Вот так, значит, да? Ладно. Остальное Хэйдзо произносит быстро и предельно чётко: — Не важно, как ты далеко. Я хочу тебя сейчас и буду хотеть и через пять лет, и через десять. Это не какая-то тяжкая ноша. По крайней мере для меня. Я постараюсь и сам не быть тебе обузой. — Ты всегда встречаешь меня там, куда я прихожу сам, — отвечает Кадзуха, и на лице его расцветает ослепительная улыбка. — Как это может быть обузой? Он почти светится; на него сложно смотреть, не щурясь, поэтому Хэйдзо не смотрит. Жадно целует Кадзуху, и тот притягивает его ближе, обнимает, как нечто хрупкое и невероятно ценное. Но оба слишком широко улыбаются для поцелуя и в итоге просто стоят, соприкасаясь лбами. Возможно, в тот день они таки нарушают парочку законов, но незначительных.

—

Поутру жёлтый свет солнца разливается по усыпанной тёмными метками коже, по безнадёжно спутанным волосам. У записки в изголовье появилось дополнение, написанное той же рукой. Хэйдзо лежит в постели, обводя кончиками пальцев позвонки Кадзухи. Он так счастлив, что едва способен сдержаться. А потому отпроситься с работы на день не такая уж и наглость. В кое-то веки он не думает о том, сколько у них есть времени. Сколько бы ни было, оно закончится, но Хэйдзо справится, как справлялся раньше. А потом они встретятся снова, как и всегда, чтобы поделиться новыми историями и показать новые шрамы. Нет никакого смысла в том, чтобы бояться неизбежного. Сейчас они вместе. Этого достаточно.