Двадцать минут

— «Учитиль» или «учитель»? Какую букву крепить?! Я же сейчас свалюсь с этой дебильной лестницы!       В тот момент, когда где-то под черепом свинцовой пулей неожиданно больно стрельнуло осознание, Ботан моментально обернулся к сцене, небрежно бросил всю начатую им работу на столике и сделал пару быстрых шагов в её сторону. Внутри уже с готовностью шипели эмоции, как закипающая вода в кастрюльке, а он и не знал, какие надо сейчас испытывать, какие выбрать – смех или беспокойство. Или всё вместе. Потому что картина перед ним представилась двоякая.       Брайн, с обезумевшим видом из последних сил держащий лестницу, почти застрясся от съедающего страха на месте в попытке удержать её, потому что разгневанная Оливия наверху вот-вот, и уже бы навернулась с самой последней перекладины вниз головой. Стар маятником раскачивалась из стороны в сторону, переставляла ноги и что-то ещё такое хриплое кричала, очевидно, пытаясь схватить равновесие. Раскачалась, видимо, пока ножки никчёмной школьной раскладной лестницы скользили по полу, а хлипенькие ступеньки порой даже похрустывали под ногами. Брайн же, договорившись подержать ей лестницу, пока Оливия наматывала жёлтую ленту на букву, ворон считал и зевал, не следил за её пылкими, рваными движениями. А Оливия так крутануться может, что шею всем переломает, это Ботан знал точно…       Ботан вновь взглянул на Оливию. И лицо у неё было такое… Порозовело от налетевшего цунами гнева; голова крутилась, как волчок, а сама она дрожащими руками держала огромный разукрашенный кусок бумаги. Внизу суетились те две надоедливые и безработные девочки-подружки с её класса, активно махали руками, пытаясь, видимо, в плачевном случае её неостроумно поймать, однако они лишь ещё больше дразнили Оливию, и она лишь ещё больше драматизировала и паниковала. — Ну аккуратней, аккуратней там! — проголосил Брайн сквозь тревогу.       Ботана уже в тот миг начали пробирать заводные колючки-смешинки. Они, словно деревянные занозы, отскакивали от звонких жужжащих пил внутри. Картина представилась перед ним просто великолепная, а отголоски хохота уже щекотали ему горло и веселили. Почему-то в тот момент это всё воспринималось им совсем не всерьез, и Ботан даже не думал спешить им на подмогу. — По-людски лестницу держи, придурок! — подоспел ответ Оливии.       Ботан увидел, как Мапс весь напрягся, прижался телом к стремянке, сжал её в краснеющих ладонях и ещё твёрже ухватился, хорошенько вдавливая в пол. Оливия же с громыханием откачнулась назад. Ещё не оклемавшись и не успокоившись, она рвано повернулась в другую сторону, дёрнула головой и, левым носком для устойчивости зацепившись за нижнюю перекладину, встала ровно, наконец-то найдя нужную именно ей позу.       Этот цирк выглядел уморительно лишь до того момента, пока Оливия со своей огромной высоты не разглядела улыбающегося во весь рот Ботана, что неаккуратно оперся рукой об учительскую кафедру и с приоткрытым ртом наблюдал за происходящим. С её необычного ракурса он смахивал, скорее, на развесёлившуюся букашку! Стар вдруг поймала его взгляд и зыркнула таким обозлённым и обиженным взглядом, хватаясь за белую шторку у сцены. Никто больше в округе не суетился и не помогал Оливии, не носился у её лестницы и не командовал Брайну, а она замерла, как важный петух перед ожесточенным боем, её глаза засверкали. И прямо заставила во мгновение затихнуть, драпануть подальше! — О-Оливия, «учитель» ч-через Е пишется вообще-то! — крикнул Ботан своим тоненьким голоском, легонько махнув ей рукой. И, наверное, всё-таки в тот момент жутко испугался, потому что назад больше уже не посмотрел. Не хотел вновь встретить на себе стискивающий душу взгляд.       Ботан теперь знает ещё один факт про неё: эта Оливия с параллельного класса просто ненавидела украшать школу к приходящим праздникам. Люто ненавидела и презирала все радужные ленточки, переливающиеся блёсточки и стенды с газетами, рожицами и детскими рисунками. Ботан внимательно следил за её жестами и мимикой в этот момент: запомнил это кислое лицо, когда она, плюхнувшись на место зрителя в третьем ряду в огромном актовом зале, закатывала глаза и театрально надувала губы. Тёмные брови так нахмурила, свела у переносицы, что, казалось, она стала в тот момент раз в сто мрачнее грозовой тучи в этом состоянии. И даже просить ничего не хочется, только махнуть рукой на эту безынициативность и халатность…       Хотя, будем честны, и сам Ботан не мог сказать, что был в восторге от происходящего. Нет, совсем нет. Как минимум он пропустил чересчур важный урок алгебры сегодня, и сложный материал придётся догонять самостоятельно. Он сам, пусть и через огромные усилия и уговоры, пришёл помогать, принёс из кабинета рисования краски, палитру… И гримас огорченных не корчил, вот так вот!.. Только вот чувство какой-то лёгкой, сонной тревоги всё равно будоражило, преследовало его сегодня по пятам, да только ведьмой смеялось, корявыми, шершавыми пальцами оглаживало сердце.       На перемене перед самым уроком, когда до звонка оставалось всего каких-то пару минут, Брайн, улыбаясь во весь рот так широко, как будто он только что выиграл миллион в лотерее, пулей влетел в их кабинет, затанцевал на месте, закружился, завертелся, и на этом порыве прилетел прямиком… К разинувшему рот Ботану. Мапс с превеликим счастьем возбужденно и нетерпеливо сообщил моющему доску, скучающему Ботану, что урок им придётся прогулять ради того, чтобы украсить школу к скоропостижно приближающемуся Дню учителя. Так он объяснял, что аж захлебывался в этом потоке информации, бурлил-бурлил, а Ботану оставалось лишь разгребать этот поток и, главное, не паниковать… Не паниковать… — Так Ольга Васильевна сказала! Завуч так сказала, слышишь? Ты тоже пойдёшь, Ботаник! — твердил он, словно в бреду, а Ботан, ничего не понимающий и растерянный, круто обернулся к нему в пол-оборота. — Погоди-погоди-погоди, — затараторил он и, пытаясь остудить пыл друга и разобраться, схватил его за дрожащее в эйфории плечо. — Мы будем прогуливать урок, не так ли? Прогуливать?.. — Да ладно тебе, Ботан, не волнуйся, всё нормально будет! — поспешил уверить Брайн, а во взгляде его читалось лишь то, что он готов кого-нибудь хорошенько треснуть от жалящей радости. — С параллелью прогулять урок одной-единственной крохотной алгебры, мама дорога-а-ая!..       Глаза Ботана нервно пробежали по партам на втором ряду, по чьим-то ручкам, по линейкам и пеналам, а сырая тряпка, что он бессильно сжимал в ладони, стала чересчур холодной и скользкой, как лягушонок. Уже и Брайн успел ускакать от него к своему столу, уже и где-то в коридоре заверещал звонок на урок, а перед глазами всё гуще и гуще пятнами собиралась мутная пена. Он просто не знал, куда бы поскорее затолкать удивлённый тревожный взгляд и прильнувшее горячее волнение, которое никак не хотело уйти вон, отпрянуть… И куда бы пропихнуть эту жгучую желчь, которая расплескалась где-то между ребрами…       С параллелью?.. С этими незнакомыми ребятами-бандитами, которые за столом в столовой смеются так громко и визгливо, как невоспитанные макаки, и которые прибегают к ним на перемене, прыгают по кабинету. И с Оливией, да?.. Кудрявой такой, чудной девчонкой…       Ему просто пришлось, не задумываясь, бросить ведро, оставить бедную школьную доску с грязными бело-серыми разводами и под ликующее улюлюканье Брайна отправиться в актовый зал. И Ботан в тишине коридора на уроке слышал каждый неосторожный шаг рядом, каждую волну чувствовал и не понимал, почему так сильно разволновался. Это же он урок Светланы Николаевны прогуливает, из-за этого, наверное… Алгебра ведь, как-никак…       Ботан вздохнул так тяжко, как, наверное, только мог. Время перемотнулось обратно, треснуло в ушах с такой силой, точно огромный язычок рулетки закрутился обратно и встал на место, и он внезапно проснулся. Ботан сидел за столом с рисованием и сжимал в руках тоненькую кисточку, которая уже вот-вот, и нырнула бы в картинку, оставив кляксы. Надо быть внимательнее, да, а то придётся всё переделывать…       Золотая осень, как в тех самых детских сказках, подкралась незаметно. Казалось бы – только пару дней назад эти деревья у школы заливались в греющих лучах летнего солнца, а сейчас они, уставшие и замученные, тяжёлыми голыми ветвями склонялись к опавшим багряным листьям, безнадёжно пытаясь их собрать и прицепить обратно. Да уже и темнеть за окном стало немного позже, и под ногами липла слякоть осенних дождевых луж, и тоска сама собой наведывалась в душу.       Из головы с этими дурными мыслями совсем вылетело, какой сегодня день недели, но Ботан знал точно – День учителя не за горами. В их школе намечался большой широкий праздник. Об этом кричали все стенды, заполненные поздравлениями и благодарностями, услужливо напоминали развешанные у входа яркие шары и игрушки… Однако Ботан всегда считал, что это неотъемлемый профессиональный праздник их педагогов, который стоит уважать, и поэтому не возражал против этого карнавала красок. — А ты чего это дурака валяешь? — Колька незаметно подкрался из-за спины, задорно улыбнулся во все тридцать два зуба, не тая́ зла и ожидая ответа. — Совсем нет. Моя обязанность – красить буквы, — просто ответил Ботан, аккуратно выводя скользящей влажной кисточкой какой-то чёрный элемент-завитушку. Так усердно он пытался сконцентрироваться на работе и поскорее убежать, а нить размышлений никак не хотела обрываться и всё вилась, заплетаясь в косы.       Ботан провёл рукой по своей букве, с гордостью отметив мысленно: «А рисует он и правда… Неплохо…» Всё настолько ровненькими линиями пестрило, настолько гладенькими, аккуратными, что похвала сама напрашивалась на уста, но Ботан лишь криво, нелепо улыбнулся, стесняясь собственных мыслей и задорного взгляда Кольки, который, засунув руки глубоко в карманы, покачивался рядом с ним.       Множество граненых стаканов с серой, зеленой, синей и красной водой монотонно стояли на подставке, как важные строгие офицеры с седыми пушистыми усами, круглая деревянная палитра, изляпанная в непослушных красках, потрёпанные воздушные салфетки, подправляющие растекшиеся по столу разводы, крышечки баночек с отклеивающимися этикетками… Беспорядок и хаос в работе Ботан не любил, но куда уж деться было.       Каждую точечку нужно было прокрасить густым слоем гуаши, тонкими кисточками обводить контур и порой смачивать кончик в стакане, а полупрозрачными слоями акварели прорисовать лепестки изящных цветочков и рыжих осенних листочков. Вся эта возня больше напоминала детские глупенькие рисунки, которые начальные классы забыли забрать с урока искусств. — Прикольно, — пожал плечами Колька. — Главное, чтобы красивое всё такое… – добавил он, видимо, не стараясь подбирать умных слов.       Смешной он, этот Колька. Ходит туда-сюда, болтает без толку, и всё что-то весело ему!..       Оливия не особо старалась и возилась со всем этим делом. Ботан порой – совсем редко, честно – поглядывал за ней, краешком глаза замечая, как она, прижав губы и по-лисьи осматриваясь, чтобы, видно, никто не стал поднимать визг, завидев её, крадучись спускалась вниз, и, схватив рюкзак из-за шторки, выуживала оттуда булку и старательно, так смешно жевала её, подхихикивала в ладонь, пытаясь поскорее проглотить её… Бездельничала она, в общем, вот!       Оливия всё жаловалась. И рисовать она не умеет: берёт в руки краски и мажет гуашь, точно повидло, как попало. Вовремя она, оказывается, умеет включать дурочку! И писать сочинение она не Чехов, и раскрашивать буквы она не Малевич! Правда, если бы она всё-таки делала второе, то вся работа бы пошла крахом – Ботан бы даже на метр не подошёл к ней. Помогать ещё такой Оливии… Она вам тут не щедрая девочка, готовая последнюю рубашку на себе рвать, лишь бы тебе, сынку, досталось! Нет-нет! Главное-то для неё и самое ценное в этой возне, что ещё еле-как, но сдерживало её, – это уроки. Их-то она всё равно прогуливает, но уже не просто так: важным делом занимается.       Его снова внезапно отвлекли, но теперь это была та самая голосистая Оливия с параллели, которая, ломаясь от поражающей конечности лени, пыталась справиться с острым желанием бросить всё и не цеплять этот огромный дурацкий праздничный колокольчик над сценой. Она, выказывая всё своё прикатывающее к горлу недовольство, сердито проворчала: — Какого хрена мы вообще празднуем День учителя?       И голос у нее такой… Хриплый и низкий. Безумно непривычный. Ботан мог поклясться: до знакомства с Оливией никогда ещё таких не встречал. Все девчонки, с которыми он сталкивался, как птички на утренней весенней заре, мягким, раскатистым голоском общались с ребятами, а она басом, схожим с разгорячившимся ураганом, объявляла всё так эмоционально и громко, не утаивая, видимо, ни одной пылинки в себе.       Призадумавшись, Оливия затем громче добавила: — Ботан, слышь! Ты же типа умный… Мы будем потом отмечать «День учеников»? — звук отразился о стены, прогромыхав где-то в воздухе рваными отрывками, заставляя ледяным мурашкам лизнуть ноги.       Такая она раскованная, чёрт возьми! Как ей удаётся не терять свою прыткость и раскованность! Вот как? Ботан не понимал этого. Совсем не понимал до последнего, потому что сам таким быть не умел.       Ноги подгибались, когда она, хохоча, веселясь во всю, проходила мимо по коридору, нечаянно цепляя его плечо сумкой. Губы дрожали, когда с обалдевшими глазами шустро прибегала к ним в класс, размахивала руками, топала ногами и пыталась узнать, какие там ответы на контрольную по физике, а Ботан и сло́ва не мог выговорить: губы дрожали, а в мозге строчилась ленточка мыслей, точно кинопленка, пытаясь вспомнить, как его-то, Ботана, зовут.       И всё-таки это было странно. Как она сохраняет безразличие?       Ботан чуть дёрнул головой, вжал её в плечи, словно испуганный зайчонок, почувствовавший неладное, обернулся и робко, совсем нерешительно взглянул на Оливию, дрожа от страха. Он случайно поймал шипение тишины в ушах, и лишь тихий скрежет и шуршание шагов сбивали его с толку. Сердце в груди, словно душистое и намыленное, в беспокойствии ёрзало, колебалось, не давало вдохнуть. Не хочется, чтобы она знала, что он за ней подглядывает.       Чёрное пятно из размытой трапеции сложилось, словно из кубиков конструктора, в пыхтевшую злостным паровозом Оливию, сильнее пригнувшуюся, оперевшуюся на какую-то перегородку, чтобы уместить рядом две непослушные буквы. И, когда сейчас, уже вечерком, Ботан стал вспоминать всё по-новой, понял, что именно в тот момент заметил какие-то огрехи в ее работе. Буквы плясали перед глазами, вытягивались струной и сжимались, как живые, а он понимал, что в этой палитре цветов что-то до безумия резало глаза. Что именно он понять не мог никак. Всё на месте, всё по правилам, но слова так и не хотели собираться из мутных значков, мешаясь. Какая-то неразбериха творилась там, буквы, словно сваленные в одну кучу, были какие-то уж совсем неприглядные лицу, распоясались и плясали хороводы… А Ботану с его отвратительным зрением так вообще казалось, что всё смешалось в одну грязь. Да что ж это такое… — Н-не ду-умаю, — протянул Ботан, понимая, что, наверное, слишком сильно разочаровал Оливию.       Брайн уже ушёл куда-то в сторону, завошкался у столов с приготовленными стопками толстой бумаги и принялся вырезать ещё одну закорючку, отвернувшись ко всем спиной. Всегда так усердно Брайн работал, не обращая внимания на окружающую обстановку, так умело концентрировался на вещах, что можно было только позавидовать этой способности. Однако здесь она его подвела.       Ботан тряхнул головой, ухватился за спинку стула и, словно в бреду, поплёлся к Оливии. Ноги сами волокли его вперёд, а он был лишь смотрителем, не имеющим право выбора. Как в настоящем кино. — Куда ты это повесила, ты мне объясни… — устало проговорил Ботан, придерживая её лестницу одной рукой. Сердце гоготало где-то под рёбрами. — Оливия, ну ты же видишь, ты видишь, что бумага ещё сырая? Снимай это всё теперь немедленно, переделывать надо.       Оливия оторвалась от работы, в недоумении демонстративно обернулась, нахмурилась словно совсем не понимала, о чём идёт речь, хотя Ботан мог поклясться, что она сделала это специально. — Чё? — сипло спросила Оливия. Видимо, ещё совсем не понимала, о чём он. Придуривается просто.       Ботану стало ещё страшнее от своих же собственных слов. К тому же смотреть на Оливию, с важным видом возвышающуюся у них над головами, было неприятно. При желании она в любой момент влегкую могла дать подзатыльник или от злости пнуть хорошенько ногой по спине. — Посмотри на это, Оливия… Что же ты сделала…       Буквы потекли. Мокрые безобразные листы еле-еле держались на приколотых к ткани иголочках, яркая гуашь рекой текла по бумаге, оставляя за собой тонкие и грязные разводы, а украшения, теперь уже превратившиеся из радующих глаз пуговиц и блёсток в комки, ползли следом.       Ботан отошёл дальше, чтобы разглядеть эту надпись вновь и удостовериться, что как минимум двадцать минут их времени улетело в трубу. Несообразительность и нелепость Оливии поражали. Порой он совершенно не понимал её логику, не понимал её как таковую. — Оливия, пожалуйста… Спускайся и перевешивай, — тихонько произнёс Ботан, осторожно заглядывая Оливии прямо в глаза в ожидании каких-то её ответных действий. — Ещё чего! — возразила Оливия и, Ботан уверен, если бы не страх высоты, то точно бы топнула ногой в знак протеста. — Разбежалась я! — Спускайся и перевешивай, Оливия!.. — запротестовал Ботан, что сам с себя удивился.       Обычно он не смел противоречить Оливии, которая при желании с треском свернёт шею любому, кто решил ей перейти дорогу, но сейчас, когда вопрос касался украшения зала, а Оливия всё равно бы не смогла дотянуться и отвесить Ботану щедрый подзатыльник, он был чуть настойчивее. Перед глазами уже мельтешил тот огромный объем работы, который предстояло проделать по-новой. И всё из-за невнимательности Оливии. — А не жирно ли тебе, очкарик?! Я здесь торчу уже хреновы полчаса, качаюсь туда-сюда! Не подохренел ли ты часом? — Оливия, делай, как тебя просят. Хватит уже, — вяло ответил Брайн, заметив намечающийся бардак у друзей. Его не особо интересовали их разборки, но испуганный взгляд Ботана его явно заботил. — Хера! Конечно же, щас, разбежалась я! Сами и перевешивайте, как вам надобно, раз мой труд не цените! — Так не пойдёт, Оливия! — снова подал голос Брайн.       Дашка прибежала в ту же секунду, как разговор ребят перерос из перепалки полушёпотом в откровенные крики. Они тут же услышали быстрые шаги, цоканье её каблучков и еле уловимый шепот девушки, бегущей к их переполоху. Увидев озлобленную на весь мир Оливию на лестнице, висящие рядом с ней буквы с кошмарными подтеками, Дашка хлопнула ладонью по собственному лбу с такой силой, что её аккуратно заплетенные блестящие косички драматично сотряслись в воздухе. — Я же говорила, что она, — Дашка указала на Оливию рукой, скривив губы в усмешке, — нам здесь не нужна. Безалаберная… Она даже развесить нормально не может, о чём я вообще!.. И что, сейчас нам снова придётся всё переклеивать из-за одной тебя? — Переклеивай по-быстрому, Оливия, пока не поздно… — слабым голосом добавил Ботан, неустанно пытаясь спасти ситуацию. Он не был уверен, что разводы можно было бы вытереть или замаскировать, потому что сырая гуашь уже успела впитаться в листы бумаги, но скандал с участием Дашки интересовал их всех меньше всего. Она покраснела от гнева, а искреннее удивление в глазах окончательно сменилось недовольством и яростью. Воздух сгущался. — Да вы просто задрали уже! — тут же огрызнулась Оливия. — Меньше трепись. И побольше делай! — парировала Дашка, резко размахивая руками, словно режиссёр какой-то важной картины, объясняющий актером, как нужно сыграть свою роль в новой сцене. — Пошла ты нахер, — отмахнулась Оливия в ответ. Но Ботан всё-таки отошёл от них обеих, последовав примеру Брайна, который проводил эту перепалку уставшим взглядом и принялся снова за работу. После такой зловещей паузы между ними двоими – Ботаном и Оливией – всё же захотелось убежать от неё. И подальше. Чтобы она не вспомнила о нём в гневе. — Сволочи грёбаные… Паразиты. Пидорасы…       Оливия сползла по лестнице вниз, сквозь плотно сжатые зубы шипела гадости и грубо обращалась с листочками, которые чуть ли не отрывала от булавок на ткани. Порой её тёмные кудряшки весело подпрыгивали в воздухе сами по себе, и Ботан понимал, что она содрогалась в немой ярости на всех. Оливия раздраженно закатывала глаза и трясла испорченные бумажки. Но он не оборачивался на неё больше. Если Ботан поймает её острый взгляд сегодня снова, то она позже даст ему по первое число.       Он ужасно устал. Последний урок и без того тянулся так медленно, так теперь нужно ещё и многое переделывать из-за невнимательности Оливии Стар…

***

      Ботан не спеша нацепил тяжелый портфель на спину. Наконец-то они покончили с украшением актового зала к празднику. С души словно слетела тяжелая ноша после того, как замазанные краской листочки сменились аккуратными новыми буквами, выведенными тонкой кисточкой и тщательно просушенные. В голове прокручивалась лишь беспокойная мысль о том, что дома Ботана ещё ждут домашние задания и подготовка к контрольным работам, а также необходимо разобрать тему по алгебре, которую он пропустил в силу своего прогула. Зверская усталость пробиралась под майку и щекотала где-то в боку, заставляя поёрзать в ожидании предстоящей учёбы.       Он шёл по этажу медленно, вслушивался в каждый свой шаг в хрупкой тишине коридора. Она была какой-то особенной в такие моменты: Ботан слышал шуршание тетрадей вдалеке, отлично понимал, что в каждом классе сейчас идёт урок, и это чувство, словно его выдернули с самого важного урока алгебры в его жизни, охватывало с ног до головы. Он представлял, как Светлана Николаевна упорно рассказывает всему классу новую интересную тему, как выводит крошащимся мелом на доске цифры и знаки, как… — Слышь!       Ботан остановился. Задрожал, но обернуться и убедиться в своих предположениях побоялся. Хотя её хриплый голос невозможно спутать ни с чем другим на всём белом свете! — Куда это ты так быстро драпанул? — с вызовом спросила Оливия за его спиной. — У нас вот ещё инглиш сейчас по расписанию стоит.       Ботан сам не понимал, почему ему порой так страшно было от одного только взгляда Оливии. Сам не понимал свои смешанные чувства, которые чесались, зудились внутри, не давали спать спокойно. Её неощутимый, беззаботный взгляд бегал по спине, пробуждая в глубине души настоящее волнение. — А у нас… У нас… Алгебра, по-моему…       Она хитро улыбнулась, и это напугало Ботана ещё больше. Они почти не общались, они были почти что не знакомы, но Оливия неустанно пыталась залезть к нему в душу, поселиться там, засесть, закрепиться. Ботан медленно, робко обернулся в её сторону, в изумлении заметил изгиб её игривой улыбки на губах. — До конца урока осталось двадцать минут. Пошли? Прогуляем этот урок?       Прогулять урок?! Мало того, что Ботан подвел весь класс, подвёл себя, так как не пришёл на важный урок алгебры, так теперь она сама предлагает ему такие глупости!.. Если о таком безобразии узнает его мама, то что же она подумать успеет… — Ну, как же это так… — Хватит мямлить, пошли!..       Оливия тут же схватила его за рукав, чтобы он не убежал от нее так же быстро, как до этого, и с усилием потащила в противоположную сторону, цепляясь тонкими холодными пальцами за гладкую и скользкую ткань его идеально выглаженной рубашки. — В столовую? Ты же хочешь?!       Оливия перехватила его руку, резким и неожиданным движением вложила свою ладонь в его и рванула с Ботаном вдоль знакомых кабинетов, несмотря на то, что он пытался безуспешно сопротивляться, но затем понял, что деваться некуда. Ботан еле-еле перебирал слабыми ногами, ощущая себя словно в каком-то чудесном сне, куда его с таким упорством тащила она.       Он взял её за руку. Аккуратно, так нежно и бережно, не веря своим глазам, не веря собственным громким чувствам и эмоциям. Ботан чувствовал грубую, шершавую кожу на её ладони, и это волшебное осознание Оливии рядом совсем дурманило голову. Сердце дрожало в груди, такое, словно скромное, маленькое, теплое, как крохотный комочек ваты… И неощутимое. Даже не само сердце болело, а этот неощутимый комок между рёбрами катался и бился, как бешеный, не давал спасения, жужжал и добирался своими ноющими позывами до головного мозга.       Ботан сам не заметил, как мысли окунули его в тягучую и голодную бездну, а затем он неожиданно вынырнул оттуда уже в привычной школьной столовой, где тоже было тихо и спокойно. Казалось, словно тут во время уроков некто усыплял каждый стол, стул, каждую вилку и ложку, и лишь из кухни доносилось мягкое шипение и приглушенные разговоры поваров. На шумных переменах же здесь обычно случался самый настоящий кавардак: летели искры от крупных разборок между мальчишками, гремели визги, недовольные вздохи и звякающие тарелки.       Оливия вырвала руку из его ладони, шустро подбежала к прилавку с обедами на сегодняшний день и принялась судорожно рыскать в кармане, порой хмурясь и обводя задумчивым взглядом полку с горячими супами. Её грязные, пушистые кудри попали под лучи золотого солнца, скромно выглядывающего из окна, и Ботан завороженно смотрел на то, как сонно выглядела столовая сегодня, как бойко Оливия вертелась в этой навеянной ей же суете.       Она ведёт себя так, словно ничего и не случилось! Чёртова вертихвостка Оливия! — Что будешь? Купить тебе кисель? Булочку с маком или с корицей? — Я вижу, что у тебя последние деньги остались, Оливия…       Она окинула обеспокоенного Ботана равнодушным взглядом и, не отрываясь, ощупала следующий карман своих протертых штанов. — Да вообще насрать.       Сердце сидело в груди настолько горячее, обжигающее, необъятное… Оно барахталось, плясало, когда Оливия вела себя так: указывала продавщице на выбранную булочку, расплачивалась за этот свёрток, порой юрко улыбалась, приподнимая только кончики губ, а тёмные глаза её нагло и бесцеремонно смеялись. При виде неё у Ботана лопались нервные связи внутри и слетал с катушек весь организм. — Она такая хрустящая, Оливия… И горячая…       Сердце плюётся любовью. Эти чувства едким дымом спускаются и поднимаются по телу, как будто Ботан напрягался перед прыжком в воду с огромной высоты трамплина. Дерзость Оливии хотя и отпугивала порой, но манила, вызывала неподдельный интерес, который невозможно было потушить безболезненно. Трепет в груди заразно хохотал и превращался в эти чувства, служил их истоком. Ботан осторожно сжимал в руках эту горячую, ароматную булочку, словно это был какой-то драгоценный бриллиант, трофей, который он заполучил от самой Оливии Стар!..       Он откусывал от булочки совсем понемногу, кромсал её как только мог, растягивая этот невероятный момент, когда Оливия была рядом, сидела с ним за одним столом, что-то рассказывала приглушенным голосом, шипела. Он мог сказать ей сейчас что-то хорошее, мог завести разговор про митоз или реакции нейтрализации, а мог и просто сказать непомерную глупость, но в горле словно замёрзли, закоченели голосовые связки, и Ботан был способен лишь чувствовать сладковатый вкус этой булочки и слышать рваное дыхание Оливии.       Но мучительный грохот в душе заставил его произнести это, еле-еле шевеля онемевшими от страха губами: — Не обижайся на меня. Не обижайся, пожалуйста, — Ботан легонько обнял её за плечи, не веря, не принимая всего, что происходило с ним.       Он никогда, никогда в своей жизни не посмел бы обнимать Оливию вот так просто. Никогда. Она просто весёлая, озорная, борзая девушка с параллельного класса. С короткими ресничками, которые она никогда не подкрашивала, тонкими бледными губами, которые она никогда не красила, и тёмными забавными, спетающимися кудряшками, постоянно сальными и пыльными какими-то…       Однажды он расскажет, как сильно влюблен в её. Но не сейчас. Совершенно точно не сейчас.