Самый лучший способ сделать больно

Кайя рассеянно разминает запястье: оно в последнее время беспокоит по непонятной причине. Может из-за того, что за эти дни он написал слишком много писем, планов, расписок… Но болит отчего-то левая рука. Он тянет перчатку за манжету — движение, явно позаимствованное у Дилюка, — массирует кожу около вены. Боль приятно усиливается. Кайя думает, что с этим делать: можно сходить к целителю, приложить горячий компресс, намазать мазью. Он снова берёт перо и возвращается к работе, подбивает расходы. Боль отступает на второй план. Когда он заметит её в следующий раз, час уже будет слишком поздний, чтобы что-то предпринять.

***

Что-то остается неизменным. Кайе всё время холодно, он — вечный пленник хрустальной зимы, как бы ярко ни светило солнце. Он научился жить с обледеневшим сердцем и никому не рассказывает об этом, даже когда хочется. Второй глаз временами пронзает острая, колющая боль, расползающаяся от зрачка. Когда это случается, Кайя проводит несколько дней в постели, задёрнув шторы и накрывшись одеялом с головой в попытке укрыться от любого звука и света. Когда Кайя выпивает лишнего, его рвёт. После этого горло дерёт так, словно по нему изнутри прошлись ножом с зазубринами; пустой желудок сводит спазмами, и от прокатывающихся по телу судорог мышцы превращаются в желе. Когда идёт дождь, Кайе снится пламя.

***

Кайя с нежностью думает, что Дилюк очень похож на сову: он угрюм, активен больше по ночам и прилетает домой в самый странный час. Как сейчас, например: серповидная луна обнимает ночь своими тонкими, бледными руками, закат давно отгорел, и лишь редкие городские огни не дают Кайиной комнате погрузиться в полную тьму. Дилюк — тень тени, лежащей на ковре. С него капает кровь, и он хмурится так, что это почти слышно. — Не оставляй окно открытым, — ворчит он. — Кто угодно может залезть. Кайя пытается рассердиться. Раньше было так легко ненавидеть Дилюка за то, как бесцеремонно тот порой обращался с Кайиной жизнью, его временем и личным пространством, в то время как сам Кайя старался держаться подальше от Дилюка и его света… пусть и не добился в этом особенных успехов. Кайя — хладнокровное животное, его тянет к открытому огню. Не будь он уверен в обратном, предположил бы, что Дилюк — его противоположность и тянется к темноте. — Ты единственный, кому хватило ума попробовать, — отвечает Кайя. Вдыхает этот момент поглубже, а затем зажигает свет. Дилюк щурится. В его руке зажата маска, капюшон лежит на плечах. На его лице то самое выражение, к которому Кайя уже почти привык — безумный кровавый угар. Все чувства Кайи так и вопят — опасность, опасность! — но он их игнорирует. Из них двоих Кайя всегда был и останется большей угрозой для Дилюка, чем наоборот. Подреберье вдруг взрывается болью, будто что-то внутри сдетонировало, разорвав внутренности. Но всё проходит так же быстро, как и началось. Должно быть, он снова слишком долго спал на боку. Кайя указывает Дилюку на диван и уходит на кухню за аптечкой, которую держит под рукой именно для таких случаев. — Не будь так самоуверен, — ворчит Дилюк. Кайя качает головой. Он ставит на кофейный столик аптечку и опускается на колени перед Дилюком, осторожно протягивая руку: реакции того не всегда можно предугадать, и сказать по правде, это лишает Кайю точки опоры. Он будто стоит на нестабильной почве, и движение земных плит норовит сбить его с ног в любой момент. Но в этот раз Дилюк только выпрямляется — через боль, судя по виду, — и откидывается на спинку дивана. Кайя, поняв намёк, расстёгивает и стягивает с него плащ, а затем и рубашку. Дилюк молчит, даже дыхание почти не сбивается. Его болевой порог впечатляет даже в самых тяжёлых ситуациях. — Не обязательно сидеть беззвучно, — тихо бормочет Кайя. Дилюк коротко фыркает. Рана выглядит совершенно тошнотворно, наполовину прижжённые ткани воспалены. Кайя касается рваного края большим пальцем, собирает в ладони энергию крио, окутывает морозной дымкой месиво из рассечённых мышц и нервов, чтобы хоть немного облегчить положение. Края раны берутся коркой, и воспаление спадает, но всё же Кайя не лекарь. Да и крио не лучшее средство от ожогов. Поэтому дальше вместо него Кайя использует антисептик, ватные тампоны и обеззараживающую мазь, которая заодно снимет боль. Его собственный бок пульсирует будто из солидарности. — Не забудь завтра наложить нормальную повязку, — говорит Кайя Дилюку в живот. Не покидает чувство, что Дилюк на него смотрит, и Кайя немного боится увидеть выражение его глаз. Даже в самые худшие времена Дилюк откуда-то знает, что ему нужно. Кайя старается отплатить тем же, но кажется, получается не очень. Когда он поднимает взгляд, глаза Дилюка закрыты, а челюсть напряжена. Он похож на статую. Но это не так, Кайя точно знает. Это не так. Под влиянием момента Кайя берёт его руку, касается щекой тыльной стороны ладони. Сорванный, хриплый стон дрожит у Дилюка в горле. — Не надо, — резко и рвано говорит он. Кайя медленно подчиняется. — Ляжешь на кровати? — спрашивает он, уже зная ответ. — Со мной всё в порядке. Да уж, конечно. Кайя долю секунды держится за свой гнев, прежде чем сдаться. Он достаёт из корзины пару одеял, выделенных специально для Дилюка, и складывает их на столик. Наливает стакан воды — и ставит туда же, в пределах досягаемости. — Отдыхай, — говорит он. Дилюк не отвечает. Кайя уходит к себе в комнату и ложится в кровать. Одеяло давит на плечи приятным, но недостаточным весом. Он бездумно накрывает бок ладонью. Под рёбрами не болит, хотя кажется, что должно.

***

Что-то меняется. Вечера в «Доле ангелов» превращаются в ночи, проведённые за разговорами с Дилюком. Они обмениваются историями, Кайе удаётся уломать его поделиться рассказами о странствиях. Дилюк посредственный рассказчик, описания его собственных подвигов звучат откровенно неловко, и он будто стесняется всей драматургии своих похождений. Кайя обожает его слушать. Анонимные наводки для Полуночного героя превращаются в обмен предложениями и сигаретами ранним утром, пока Мондштадт ещё не покинула ночная свежесть, серость и влажность. Они с Дилюком снова стоят плечом к плечу, прислонившись к каменной стене, тишину нарушает лишь пение птицы и застенчивый свист ветра. В эти дни Кайя всё чаще находит в себе смелость вновь пройтись по дорожке меж виноградных лоз. Он болтает с Аделиндой и служанками до тех пор, пока Дилюк не вешает на место свой плащ, вернувшись с рабочих встреч. Они играют в шахматы и карты, чередуя проигрыши с победами, пока не надоест, а потом просто сидят с вином и книгами в библиотеке, которой так дорожил Крепус. Они вместе, и тишина приятна.

***

Кайя просыпается от застрявшего в горле крика и от ужаса, ползущего вверх по спине. Он вылетает из постели; отчаянно вырывается из пут простыней и сломя голову бежит в ванную. Включает воду, суёт руки под струю и лишь тогда понимает — это просто сон. Не реальность. Его руки никогда не горели. Кайя бы запомнил это чувство, случись такое, но Дилюк не… Ни тогда, ни после. Сон был таким ярким. Кайя снова включает воду. Странное ощущение всё ещё с ним, плещется где-то в подсознании, пусть он уже и не спит. По коже гуляет призрачный ожог, словно лучи сухого безжалостного солнца. Вода бежит ещё минут десять, но ничего не меняется, и к тому моменту, когда он наконец закрывает кран, легче не становится. Кайя не зажигает огонь, даже когда холод становится совершенно невыносим. Это не страх — он готовит совершенно спокойно, может зажечь сигарету и свечу, и даже петарды для фейерверка, но… ему всё это не нравится. Уж лучше пусть ему будет холодно и одиноко, лучше чувствовать себя чужим, пусть Кайя и ненавидит это. Огонь — это… слишком для него. Просто слишком. Он знает, что так было не всегда. Жжение в конце концов исчезает. Кайя представляет, как Дилюк пускает пламя по мечу, сражается с его помощью. Перчатки из драконьей кожи не спасают его руки, и те горят, будто в печи. В горле Кайи встаёт комок. В памяти всплывает старая сказка. Каэнрийцы говорили, что Глаза Бога — второе зрение всевышних, но родственные души — творение людей. Первые возлюбленные поделились своей привязанностью с деревом Ирминсул, и попросили его в своей несравненной мудрости позволить каждому человеку найти любовь там, где это возможно. И стало так, что возлюбленные смогли разделить друг с другом боль и радость, голод и гнев. Со временем дар истаял, и в нынешние времена большинство людей никогда не находят свою родственную душу. Нет, кому-то, конечно, везёт, но не Кайе. Кто полюбит такого, как он? Когда-то давным давно Дилюк любил его, и это ощущалось как спасение. Удивительная ложь. Кайя не таит обид, но в то же время ничто не мешает ему лелеять свои страдания годами. Возможно, он мог бы полюбить Дилюка в ответ, если бы в сердце предателя нашлось место для нежности. Он представляет руки Дилюка в огне. Представляет, как утренний ветерок уносит прочь его смех. Как Дилюк выигрывает у него в шахматы. Вспоминает, с какой интонацией Дилюк сказал не надо. Энергия крио окутывает пальцы в ответ на стресс. Кайя ненавидит сочетание холода и жара куда больше, чем каждое из этих ощущений по отдельности. Он медленно выдыхает и возвращается в кровать. Он устал, недостаток сна ощущается противной тяжестью. Минуты сменяют одна другую, но сон все не приходит, хоть Кайя и вымотан. Есть только чувство мучительного жжения, охватившее руку от кончиков пальцев до локтя, и мёртвый груз невыжженных желаний. Он томится. Жаждет того, что не может иметь, но желание всё равно раскидывается над ним ветвистым куполом, заслоняющим свет солнца.

***

Что-то остается неизменным. Кайин эгоизм, его бездумная жажда того, чего он не заслуживает. Ему недостаточно было иметь дом, отца и брата, для которых он был лучшим на свете — ему хотелось больше, больше, ещё больше, хотелось держать Дилюка за руки, и чтобы его огонь прикрывал Кайину спину, защищая, а не карая. Потрескивающее пламя его привязанности наполняло Кайины вены расплавленной любовью, как свинцом, обещая, что всё будет хорошо, если только он выберет правильно. Если он выберет Мондштадт. Бесшабашность Дилюка, его упрямая вера в собственную неуязвимость, невзирая на обстоятельства. Когда ему было шестнадцать, он вышел один против четырёх Стражей Руин. Вернулся побитый и потрёпанный, но с победой и невероятно довольный собой, будто и не ждал иного исхода. И Кайина трусость, его неспособность выбрать верно, даже будучи припёртым к стенке. Нужно было сказать Дилюку, что он давно выбрал этот город. Сказать, что он никогда не желал ничего иного. Но Дилюк взглянул на него глазами человека с разбитым сердцем, и язык Кайи присох к нёбу. Он не умел лгать, когда это было по-настоящему важно, не мог сказать то, что Дилюк хотел услышать. Даже ради спасения собственной жизни. Особенно ради этого.

***

Сколько бы раз он ни поднимался по этой тропинке, это всё ещё ощущается как таинство. Как преступление, совершить которое способен только он. Кайя стучит в дверь винодельни и опускает руку в ожидании. Что-то сухое скребётся, трепещет и болит в груди. Аделинда открывает дверь. — Его нет дома, — начинает она, но Кайя знает, что она лжёт. Он сам не может сказать, почему так уверен в этом. — Я подожду в библиотеке, — холодно отвечает он и уходит прежде, чем та успевает возразить. Впрочем, его не останавливают. Аделинда никогда не позволила бы себе такого, если бы Дилюк действительно не желал его видеть. Кайя останавливается напротив знакомой резной двери — та сделана в Снежной, её ни разу не меняли, но явно отполировали совсем недавно. Сердце делает удар мимо ритма и беспокойно трепыхается. Из-под двери доносится музыка, напряжённые тоскливые звуки фортепиано, от которых руки Кайи чувствуют себя так, словно их пропускают через мясорубку. Он ненавидит Дилюка — но больше всего ненавидит то, что понимает его. Что даже в этом они похожи. Он проскальзывает в комнату. Музыка обрывается. — Выглядишь уставшим, — сухо произносит Дилюк, и с губ Кайи едва не срывается смешок. — Угадаешь почему? — Я разбудил тебя прошлой ночью, — взгляд Дилюка не покидает нотного листа, челюсть напряжена. — Это больше не повторится. Кайе кажется, что прошлая ночь была сто лет назад. Он разобрал на волокна всю их совместную историю, нить за нитью, в те долгие часы, пока не мог уснуть из-за жжения. При свете дня вывод кажется очевидным, предопределённым. Неважно из чего он исходит, в конечном итоге он всегда оказывается в одном и том же месте, с убежденностью, от которой руки сжимаются в кулаки так сильно, что на коже остаются полулунки от ногтей. — Я не прошу тебя прекратить, — медленно произносит Кайя. — Сними перчатки, Дилюк. Дилюк сдёргивает руки с клавиш, складывает на коленях ладонь в ладонь. — Зачем? — Затем, — с преувеличенным спокойствием отвечает Кайя. Он наклоняется, оперевшись на инструмент и, явно обозначая свои намерения, берёт Дилюка за руку и стягивает перчатку. Морщится при виде искалеченной, обожжённой кисти, воспалённой и исцарапанной до крови. Он призывает энергию крио в ладони, старается не сжимать пальцы слишком сильно. На таком расстоянии боль почти ничтожна, вытеснена правильностью того, что Кайя видит раны Дилюка и может что-то с ними сделать. — Я чувствовал всё это. — С каких пор? — с ужасом в голосе спрашивает Дилюк. Неожиданный ответ. Мир вокруг Кайи на мгновение замирает. Он чувствует, как снова поднимает голову та часть его сознания, которую он порой не может заткнуть часами. Она говорит: кому захочется, чтобы ты знал о его боли? Кто доверится тебе и позволит облегчить её? То, что он приходит к тебе в отсутствие других вариантов, ещё не значит, что он выберет тебя в нормальных обстоятельствах. И ты можешь сколько угодно прикидываться, что тебя всё устраивает, но ты всегда хочешь больше, и больше, и… — С… на самом деле, уже довольно давно, — отвечает Кайя. Честность подобна свежему синяку, но он уже триста лет не лгал Дилюку намеренно, и был рад, когда привычка это делать ушла. — Но соотнёс только прошлой ночью. — Однажды это прекратится, — говорит Дилюк, и по его глазам ничего нельзя прочитать. Кайя вздрагивает. — Что если я этого не хочу? — Я перестану приходить, — перебивает Дилюк. — Мне стоило понять, что нельзя… — Нельзя что? — Кайя ненавидит, когда Дилюк так поступает, когда захлопывает двери не заботясь, что ломает ими Кайины пальцы. Ненавидит, что это всегда, абсолютно всегда застаёт его врасплох. — Нельзя доверять мне? Неужто это действительно будет так ужасно, Дилюк? — Что? Нет! Кайя, должно быть, выглядит полным идиотом. Ему хотелось бы уйти, сведя потери к минимуму, и уберечь себя от позора, но он не может пошевелиться. Будто та самая ночь повторяется вновь, но на этот раз всё намного хуже, потому что у Кайи был выбор, и он выбрал оказаться именно здесь. Он должен был это предвидеть, но Дилюк из раза в раз умудряется обойти его защиту, понаставить ловушек там, где больнее всего, а потом так искренне удивляется, когда Кайя попадается в них. Боги, ну конечно же во всём происходящем есть и Кайина вина. Он отчего-то поверил, что Дилюк не примет его любовь за проклятие в ту же секунду, что узнает о ней. — Нет, — мягко говорит Дилюк. — Ты не понимаешь. Кайя, тебе лучше уйти. Пожалуй… так действительно будет лучше. Кайя с огромной радостью превратился бы в лужу слизи, но изящное и непримечательное отступление — не худший вариант. Он сделает вид, что ничего не произошло, чтобы… чтобы что? Вернуться к тому, что было? Выходит, они потратили столько сил на то, чтобы оказаться в самом начале, где всё не так? Как будто они никогда не курили вместе на мосту, и Дилюк не приносил Кайе на день рождения бутылку его любимого вина, прекрасно зная, что он планировал провести этот день в одиночестве. Как будто тем вечером Дилюк не смешивал ему коктейль за коктейлем и не уложил в кровать после. Перед глазами плывёт, а в ушах звенит. Кайя поворачивается, чтобы уйти и врезается бедром в край фортепиано — финальное унижение. Дилюк шипит от боли. Кайя замирает. — Дилюк? — зовёт он, стук сердца громче звука голоса. — Я… — Ты это почувствовал? Резкий вдох и медленный выдох. Кайя оборачивается. Дилюк стоит, оперевшись на фортепиано голой рукой. Его глаза широко распахнуты, в них — столь несвойственный Дилюку испуг. — Как давно? — спрашивает, нет, скорее требует ответа Кайя. — Как давно ты… Дилюк переступает с ноги на ногу. — Давно. Кажется, ещё немного, и у Кайи поедет крыша. С каждой секундой истерика кажется всё более логичным исходом. — Как давно? Желание спорить покидает Дилюка за мгновение, утекает как вода в водосток, а сам он будто становится меньше. — Я почувствовал, когда обжёг тебя, — отрешённо говорит он. — Почувствовал. — И тебе не пришло в голову рассказать мне об этом? — кричит Кайя. Непонятно, что делать с этой информацией. В груди будто вот-вот взорвётся фейерверк, и Кайя лихорадочно пытается сообразить, кому из них двоих принадлежит это чувство. — Ты не подумал, что мне захочется знать о таком? — Было слишком поздно. — Слишком поздно?! Для чего, Дилюк? — К тому же, — продолжает тот, тихо и смиренно, — этим всё должно было закончиться. Я не ранил бы тебя снова. Напротив, я забирал бы твою боль, не давая взамен свою. Этого должно было быть достаточно. — он сидит, повесив голову. Кайе больно видеть его таким, выгоревшим и поверженным. — Но я не смог… — Разумеется, не смог, — отвечает Кайя ненамеренно мягко. Все те разы, что Дилюк приходил к нему, страдая, внезапно обретают мрачный смысл. — Ты и не должен был. Боги, как иронично, что именно Кайе приходится ему это объяснять. — Никто не должен справляться с этим в одиночку. Если чувствуешь боль другого человека, это значит… значит… Он замолкает. Прокручивает в голове все разы, когда Дилюк облегчал его боль, не спрашивая и не требуя благодарности. Это случалось так часто, Кайе следовало что-то заподозрить уже тогда. Но он не заподозрил, потому что, очевидно, не умеет использовать мозги. Но как Дилюк мог полюбить его? Разве это возможно? Почему в таком случае он ничего не сказал? — Это значит?.. — эхом повторяет Дилюк, и голос его звучит странно, будто с надеждой. — Нужно бежать к нему, — отвечает Кайя, ничего не чувствуя от шока. — Сделать всё, что сможешь, пусть даже самую малость. Ведь не… Мы не убегаем от любимых, когда им больно. Мы бежим к ним. Кайя чувствует себя глупо, словно он очень, очень маленький. — Как ты побежал ко мне сразу, как только всё понял, хотя я убегал, — пристыженно произносит Дилюк. — Много лет я только и делал, что убегал. Кайя качает головой. Когда-то это вызывало у него желание затаить обиду на Дилюка, но ничего не вышло. А теперь и пытаться не хочется. — Важнее, что ты вернулся, — он осторожно шагает ближе, нетерпеливо и оттого слегка неуклюже. — Я тоже убегал. Но… — он касается рукой лица Дилюка, и тот поднимает голову, медленно подаётся в ладонь и выглядит так, словно Кайина нежность разбивает ему сердце. — Всё хорошо. С нами всё в порядке.

***

Что-то изменится, если дать шанс. Дилюк просыпается в Кайиной постели, они обнимались во сне. Рыжие волосы рассыпались по подушке неряшливым нимбом; Кайя приглаживает их, чтобы не лезли в нос, и снова ложится, прижавшись щекой к груди Дилюка; глухой, обнадёживающий стук его сердца отдаётся у Кайи внутри. Холодный, пронзительный ветер гуляет по улице, но в кои-то веки их там нет. Кайя рад компании Дилюка где угодно, но больше всего — здесь и сейчас, пока тот спит и ничего не скажет о том, что Кайя на него пялится. Пока лежит, спокойный и открытый, именно там, где Кайя хочет его видеть, а не бежит навстречу новой боли и не возвращается домой окровавленный и полный раскаяния. Кайя счастливее всего, когда нет нужды переживать. На руках Дилюка больше нет ожогов, они полностью зажили, а Кайя… ему наконец-то тепло. Он закрывает глаз и улыбается своим мыслям.