Дурной

Я мешал засыпать своей матери Хрирлым криком из-за стены. Мне мерещились руки, крылья, Колдуны из чужой страны. В углу чудилась всё царевна. И кокошник ее из костей Мне казался рогами черта, Что скулил у моих дверей. Я молился, со страшной силой Ударяясь о камень лбом. Только поп все качал головою И грозил мне своим крестом. И слезам моим брат не верил. Меня выгнали в сени спать. Там, забившись в зубастый угол, Я всю ночь продолжал писать. Я писал о костях скрипящих, О шуршащих в углу тенях, И листы свои в кляксах, в точках Прятал где-то потом второпях. Я давно те места покинул, Только память о них свежа. И усталость глаз материнских Бьет по сердцу сильней ножа. Мои ведьмы, волки и демоны Познают теперь роскошь квартир И диктуют с упорством страшным Все, на что не хватало сил. Пусть летят по бульварам романы, Пусть читают, пусть говорят. Пусть сулят мне погибель, славу, Возмущаются и шлют в ад. Пусть творят они что угодно. Я хочу только спать и пить. И хочу все слова из детства Просто скомкать и позабыть. Я хочу забыть старую церковь, Визг соседки, удар хлыста, Разьяренный вопль старухи: «Да чтоб сгинул ты навсегда!» Память так ядовита… Не лечат ее деньги или вино. Как озлобленная русалка, Она будет глядеть в окно. Да, я первый писатель столицы. Только там, где стоит мой дом, Я останусь дурным мальчишкой, Зря тревожущим землю лбом.