Голоса чужих мыслей

— Ты с кем-то подружился? — улыбается Юра, и Сережа лишь неопределенно пожимает плечами. Подружился? Возможно — Я видел, как ты с каким-то пацаном шел. Он рядом живет? — Нет, просто решил меня проводить, — бросает Сережа небрежно, вытягивая ноги под стол, и обхватывает пальцами кружку с горячим чаем, а легкая улыбка сама на губах рисуется. Остановиться уже не получается, хочется делиться всем и сразу — Он классный. А еще он выше меня и очень круто обнимается. Он очень хороший, и… — Серег, ты меня пугаешь, — хмуро перебивает Юра, и Сережа косится на напряженного Костю, стоящего у раковины — Ненормально, когда парень так о парне отзывается, ясно? Девчонок так хвалить надо.       Сережа кивает, потупляя взгляд, и вместе с кружкой уходит в комнату. Что плохого в том, что ему нравится его друг? Он и девочек и мальчиков одинаково любит, разве он должен кого-то обделять? Сереже, по человеческим меркам, двенадцать, и он не понимает, почему не может считать мальчиков красивыми.       Сереже тринадцать только исполнилось, и с тем мальчиком он больше не общается. Потому что любить обниматься с мальчиком нельзя, отец говорит, что это неправильно и противно. Сережа вообще общается теперь только с ребятами со двора, компания не лучшая, они его пить научили, драться и колечки из дыма пускать. Зато Сережа ни о ком из них не может думать дольше пары секунд и тем более сказать о красоте. Парни в той компании его в основном раздражают, и так, наверное, правильно, так должно быть в отношениях с другими мальчишками. Сугубо драки, подколы и пьяные разговоры о жизни. Им самим по шестнадцать-семнадцать, почему они общаются с тринадцатилетним Сережей – загадка, но это льстит. Наверное, Сережа просто интересный, наверное, с ним просто весело. И девчонки в компании относятся к нему как к младшему брату, это приятно.       Сереже четырнадцать, и в его голове мысли звучат строгим голосом отца, повторяя раз за разом «Свой пол любить нельзя, это мерзко, гореть таким в аду надо». Мальчик не переваривает заботы к себе от людей своего пола, он передрался с половиной двора просто из-за того, что его пытались обнять, по-дружески, наверное. Потому что обниматься с мальчиками мерзко и противно, Сережа это запомнил, не просто так ведь отец так упорно ему это в голову вдалбливал. Тем более, сердце у мальчика уже занято девочкой из компании.       Сереже шестнадцать и он жалеет, что не может сжечь в адском пламени самого себя. Он все еще думает словами отца, вернее, пытается до последнего, но с каждым разом получается все хуже и хуже. Это началось в прошлом году, когда Костя повез их с Катей в Москву, город просмотреть, а сам на собрание. Сережу с Катей в это время в приемной оставил, на сестру тут же секретарша глаз положила и увела конфетами кормить. Сережа предпочитал сигареты, поэтому и свалил аккуратно на парковку какую-то. — Закурить будет у тебя? — Сережа вздрагивает, он сигарету едва поджечь не успевает, а с ним уже кто-то разговаривает — Извини       Сережа ничего не отвечает, лишь протягивает незнакомцу открытую пачку сигарет и зажигалку. Парень напротив выглядит уставшим каким-то, и курит тоже как-то уставше. Отдаленно знакомый вроде, а вроде и видятся впервые, волосы светлые едва растрепаны. Да у Сережи, по сравнению с этим парнем, на голове просто дурдом какой-то, тут приглаживать даже бесполезно. Первое впечатление шепчет едва не впервые родным голосом «красивый». И глаза красивые, воспаленные от усталости, но красивые. А голос отца в мыслях все равно громче, и Сережа раздраженно отбрасывает недокуренную сигарету и уходит, одними губами повторяя за собственными мыслями одно-единственное «Мерзко». Мерзко так о парнях думать.       Это началось в семнадцать лет. Сережа с Костей в Москву ездил, исправно виделся с, как оказалось, Даней и стрелял ему сигарету, а уезжал всегда с закипающим внутри раздражением от высокомерности Московского и от собственных мыслей, которые шептали всякий бред все громче и громче. Мысли о красоте плавно сменились желанием просто украсть парня из этого офиса и отправить куда-то отдохнуть, а раздражение к самому себе сменилось на откровенную злость. В семнадцать лет Сережа стал эти мысли откровенно ненавидеть. — Ну, как съездили? — усмехается Юра после очередной поездки сына в Москву — Все с московским отпрыском дерешься? — Мы не деремся, — хмуро отвечает Сережа, уже привычно потупляя взгляд. И вот обязательно было именно эту тему заводить? — Он работает, а я гуляю. Мы толком не видимся. — И что ты тогда хмурый такой? — небрежно спрашивает Челябинск, закидывая в рот мармеладку, и Сережа просто молча выходит из-за стола — Да погоди, ну че ты, случилось что? Ты же знаешь, что можешь поделиться? Ну что, Московский этот сделал или сказал что-то, что ты загоняться начал? — Нет, — отрезает Сережа и смотрит на стоящего рядом с Юрой Костю — Я с ним подружиться хотел просто. Он хороший, вроде, но уставший какой-то. Не знаю, может свожу его погулять куда, чтобы отдохнул.       И снова на те же грабли. Сережа резко замолкает, сам себя ругает за несдержанность и за подобные мысли. Но отцу доверять хочется, доверять и не бояться вот этого осуждающего взгляда, который видит Сережа сейчас. Мерзкие мысли, глупые, их вытравливать нужно из головы, а всех этих держащихся за ручки идиотов нужно из жизни нормального общества вытравливать, как тараканов. Больные они, так отец говорит, так говорит голос отца в Сережиной голове. А парень, в таком случае, тоже, видимо, не совсем здоров. — Не поедешь ты в Москву больше, наверное, — произносит Юра с хмурой задумчивостью — У тебя гадость подобная откуда в голове? Не надо нам такого счастья, Серег, даже не вздумай мне сказать… — Юра, прекрати, — отсекает Костя не грубо, но твердо и уверенно       Но Сережа как-то уже не слушает, он просто уходит в комнату и раскрывает рюкзак, комком скидывая в него ту пару трусов и футболку, которую брал с собой. Ну его в жопу, нужно возвращаться к себе, пока дело до скандала не дошло. Сережа ведь не такой, он к парням не испытывает ничего, у него с головой все в порядке. Да за подобные мысли лично он кому-нибудь из своих знакомых уже прописал бы по лицу разок, но самого себя ударить трудно. Да и сидящую на кровати Катю пугать не хочется, поэтому Сережа лишь замирает и переводит дыхание. Ну ему просто скучно, а Даня под руку подвернулся, вот и все тут. И никакого желания помочь и поддержать, сугубо корыстная цель и попытка повеселиться. — Катюш, иди с папой поиграй, я пока с Сережей поговорю, — слышится Костин голос со стороны двери, и Сережа протяжно выдыхает. Вот только уроков жизни и нравоучений ему сейчас до полноты картины и не хватает — Сереж, сядь, не стой среди комнаты. Скажи честно, Даня тебе нравится? — Дядь Кость, ну ты думай, что говоришь, — резко бросает Сережа, но все-таки садится рядом с Ураловым на кровать — Идиотизм. Как он может мне нравиться, если он парень — А теперь своими словами скажи, а не Юриными, — Сережа от этих слов почему-то напрягается, сжимая пальцами колени. Своими? А он разве чужими говорит? — Подумай, мы не торопимся. Я отцу ничего не расскажу, обещаю. Послушай себя.       Сережа сам сначала не осознает, что действительно задумывается, но впервые не пытается контролировать каждую свою мысль. И они, будто выпущенные из клетки, разлетаются по всему мозгу, заполняют его до краев, громкие и слишком уж разнообразные. А все по итогу сводится к одному – Даня красивый и его, наверное, классно обнимать. Но нельзя ведь из головы выбросить за секунду те слова, которые жили там несколько лет. — Да я уже не знаю. Я запутался, — Сережа выдыхает и, оперевшись локтями о колени, закрывается пальцами в волосы — Да, мне хочется ему помочь, но это ведь неправильно. Мне так к девчонкам относиться нужно, а я, вон, к этому напыщенному индюку. Я ненормальный какой-то. — Неправда, Сереж. Это нормально, — Сережа чувствует широкую ладонь на спине и выпрямляется, как-то виновато глядя в пол — Если Даня тебе нравится, то попробуй подружиться с ним, вдруг что-то и получится. Не имеет значения, кто тебе нравится, важно, чтобы ты был счастлив, ясно? Это сугубо твой выбор, не Юрин. Мне вот тоже мужчина нравится, и что, разве я плохой человек?       Это закончилось в восемнадцать лет. Сережа после того разговора с отцом переругался, но в Москву следующим месяцем вместе с Костей все равно поехал. Голос отца в голове не кричал уже, а шептал из последних сил, и Сережа добивал его, когда улыбался Московскому и порой даже утаскивал на какое-то время из офиса. Они тогда просто сидели на качелях и курили, или делали самолетики из салфеток, сидя в каком-нибудь кафе быстрого питания. И Даня, когда его прорывало и он в порыве смеха утыкался лицом в стол, был действительно красивый. — Он мне нравится, — уверенно признается Сережа с улыбкой, когда приходит пора ехать с Костей на вокзал — Это нормально? — Думаю, у вас есть шанс, — улыбается Костя, теплой ладонью взъерошивая Сережины волосы на макушке.       Это началось в девятнадцать. Сережа был тем, кого его отец готов был убивать собственными руками. Сереже казалось, что он один из самых счастливых людей во всей чертовой России.