Проклятая генетика

Мистер Донован, — оба брата Донована, — полагал, что внешность и даже обаяние в человеке не главное, ибо что-то же нашла их мать в их отце, неописуемо уродливом, замкнутом и меланхоличном сэре Артуре, тридцать семь лет назад. Рой и Джеймс были двойняшками, но не отличались тем чрезвычайным сходством, каким иногда поражают близнецы; Джеймс унаследовал безобразную внешность от покойного отца, а Рой был некрасив, но скорее походил на кого-то из более отдаленных предков. Возможно, именно это предопределило житейские пути братьев. Рой закончил медицинский колледж в Массачусетсе и приступил к карьере пластического хирурга — надо сказать, довольно успешной. Свою внешность он превратил в рекламный трюк, встречая клиентов шутками насчет того, что сапожник ходит без сапог, а самый некрасивый доктор создает самых красивых людей. Джеймс же пошел по стопам некоторых членов семьи и выбрал карьеру антрополога. Особенно его прельщало изучение африканских племен. После публикации первой же его статьи — о преследовании и пожирании другими аборигенами альбиносов Танзании — о нем заговорили; ученые-гуманисты были глубоко возмущены, полагая, что эта статья настроит общественность против африканцев, а ученые-реакционеры, напротив, высказывали мистеру Доновану поддержку. Сам же исследователь не понимал, почему его работа наделала столько шума. — Каннибализм — это естественная стадия развития человеческого общества, — уверенно вещал он брату и матери, да и всем, кто соглашался его слушать. Среди последних были студенты Мискатоникского университета, заключившего с доктором Донованом контракт на преподавание антропологии. — Я предполагаю, что в скором времени палеонтологи обнаружат, если уже не обнаружили, следы человеческих зубов на множестве человеческих же костей из Европы времен палеолита. Его идеи повергали добропорядочных жителей Мискатоника в шок. Очень скоро против безобразного молодого преподавателя возникло целое движение родителей студентов. Зато сами студенты, привлеченные поначалу именно странной внешностью, приходили в восторг, выслушивая предположения насчет людоедства белых людей в Европе, насчет того, что они в те времена были вовсе не белыми, а темнокожими — результат приспособления к темным лесам, и особенно насчет того, что женитьба на родных сестрах считалась в древние времена естественной. Когда же последний тезис подтвердился исследованиями египтологов, ликованию легкомысленной молодежи не было конца. Все, что не укладывалось в старомодные представления чопорных мискатоникцев, нравилось студентам до крайности. Этого Джеймс Донован тоже не понимал. — Человеческое общество, — вещал он с кафедры, — прошло долгий путь развития. На этом пути оно испробовало многое и многое отринуло. Нам следует не ужасаться заблуждениям предков, а осознавать их. О том, что еще сто лет у мистеров Донованов возникли бы серьезные осложнения, никто не напоминал, хотя все это прекрасно понимали. Братья Донованы были незаконнорожденными. Намеревался ли их уродливый отец, отпрыск богатого и знатного британского рода, пересаженного на почву Новой Англии, сочетаться браком с мисс Мэри Донован? И была ли согласна на это сама Мэри, вспыльчивая и свободолюбивая рыжая ирландка, или же недолгий роман со странноватым джентльменом закончился по ее желанию? И не из-за нее ли покончил с собой бедняга Артур? Впрочем, в Мискатонике и без семьи Донованов хватало о чем посудачить. А в последние годы пересуды приняли весьма драматический характер. Бесследные исчезновения людей — особенно молодых — в конце концов напугали даже самых легкомысленных студентов, а полицию Мискатоника заставили всерьез обеспокоиться. Шел 1956 год. По американским равнинам колесили мотоциклисты, останавливаясь у ферм, чтобы где подработать на полях, а где и украсть что-нибудь; заработанное мгновенно спускалось в придорожных барах, где подавали дешевый виски. На разбитых грузовиках по проселочным дорогам тряслись подобранные по пути битники. Незаконнорожденные дети появлялись, как грибы после дождя. Нарядные домохозяйки с ярко накрашенными губами и подчеркнутой талией шатались на каблуках, глотая пачки снотворного, а их мужья, выбивающиеся из сил, чтобы заработать на новую стиральную машину, умирали от инфарктов. В провинции легче было получить лоботомию, чем квалифицированную помощь психиатра, — по крайней мере, передвижные лаборатории для лоботомии регулярно появлялись на улицах, — а по обвинению в симпатиях коммунистам вылететь с работы или попасть в тюрьму было куда легче, чем за непристойные истории о давно вымерших племенах. К чести мискатоникских ревнителей морали, они и не подумали оболгать на сей счет доктора Джеймса Донована. Мискатоник оставался оплотом политического вольномыслия… Потому что в Мискатонике давно и прочно сознавали, откуда может прийти настоящая опасность. И когда третья студентка доктора Донована бесследно исчезла, в городе начали принимать меры. Здания ощетинились пятиконечными звездами, за закрытыми ставнями зазвучали древние напевы. Вот только они не помогали: люди продолжали исчезать. Сам Джеймс был весьма огорчен тем, что успешные и талантливые студентки пропадают. Барышни Мискатоника не поддались всеобщему очарованию женственности — может быть, потому что в Мискатонике многим женщинам испокон веку приходилось выживать в одиночку, а не за спиной мужчин. Этот город основали не только протестантские переселенцы, но и контрабандистки, торговки, содержательницы салунов, портнихи и кухарки, лавочницы и хозяйки многочисленных мастерских; их наследницы, отмахиваясь от того, что предлагали слащавые женские журналы и передачи по внезапно распространившемуся, как пожар в степи, телевидению, готовились к такой же самостоятельной и независимой жизни, теперь с университетским образованием. — Мисс Уэст исчезла, — огорченно рассказывал Джеймс матери и брату. — Такая была перспективная студентка! Надеюсь, она вернется… Мэри Донован кивала головой, втихомолку радуясь, что ее сыновья уже достаточно взрослые, чтобы не примкнуть к чертовым битникам, и достаточно здравомыслящие, чтобы не примкнуть к истерии маккартизма или, наоборот, к коммунистам. Рою Доновану было все равно, но он нашел для брата несколько слов поддержки. У Роя была другая идея: доказать родство с отцом и вступить в права наследования фамильным замком в Англии. — Зачем он тебе? — с любопытством поинтересовался Джеймс. — Но… скажешь тоже. Наш отец был настоящий баронет. — И что? Большинство аристократов тронуто порчей вырождения из-за множества кровосмесительных браков. — Неужели тебе не хочется жить среди древних готических стен, помнящих набеги норманнов? Беседовать с настоящими английскими аристократами, пить чай из веджвудского фарфора, слушать их изысканный акцент? — О, я бы предпочел слушать Элвиса Пресли, — отмахнулся Джеймс. — А замки… ты знаешь, во что обходится их содержание? Уж лучше посидеть у нас в кампусе, в «Собаке и свистке», и поболтать со студентами, они шире мыслят! Мэри с удивлением слушала спор сыновей. Оба близнеца были людьми замкнутыми и необщительными; желание вести разговоры с кем бы то ни было — хоть со студентами, хоть с английскими эсквайрами, хоть с самим Хрущевым — было для них совершенно нехарактерно. Что немало огорчало саму Мэри: она-то любила гостей и компании. — А я все-таки хочу отсудить этот замок, — упрямо произнес Рой. — Привести его в порядок и пускать туда туристов. Открою свой маленький британский бизнес, так сказать. — Так-то лучше, — усмехнулась практичная Мэри. Впрочем, поздно вечером, когда сыновья разошлись по своим домам, а сама Мэри уже собиралась отойти ко сну, она подсчитала расходы на содержание среднего европейского замка и доходы от туризма — и энтузиазма у нее поубавилось. Никакой особой выгоды затея Роя не сулила. Либо ее сыном двигало обычное тщеславие, либо он вообще завел этот пустой разговор, чтобы отвлечь от чего-то другого. О чем же мы говорили до этого, припоминала Мэри. Маккарти? Нет. Керуак? Нет. Музыка? Тоже нет… Ах да, студенты. Странно, что Рой часто говорит о замках, но никогда — об отце. А ведь Артур был по-своему выдающимся человеком. Какая жалость, что он покончил с собой. Хотя, конечно, дети его совсем не помнят… Как же Рой собирается заводить знакомства в Англии? Здесь он живет анахоретом. Домик купил на отшибе, даже ее, родную мать, и брата в гости не приглашает. Хорошо хоть ее иногда навещает. Джеймс хотя бы снимает квартирку возле кампуса… Мэри вздохнула. Ей хотелось бы, чтобы ее сыновья наконец женились и устроили личную жизнь. Хотя с их внешностью надежды на это почти не оставалось. Две недели спустя Джеймс отбыл в Танзанию — в очередную экспедицию. — Что? Хочешь попробовать мяса негра-альбиноса? — поддел его Рой. — Думаешь, кусочек сделает тебя красавцем? Интересно, они его хоть готовят? — О, у туземцев очень сложные ритуалы приготовления лечебной человечины, — серьезно ответил Джеймс, не заметив насмешки. — Любопытно, что никакой пользы, конечно же, она им не приносит, но они продолжают верить в ее чудодейственные свойства. Нет, если мне захочется стать красавцем, я скорее обращусь к тебе в клинику. Тоже ненаучно, но уродливее, чем есть, ты меня уже не сделаешь — в отличие от остальных, — и он тоже ехидно улыбнулся. Рой часто задышал, наконец распахнул глаза пошире. — Туше, — наконец сказал он. — Вот ты язва! На следующий день после его отъезда в полицию обратились родители сразу двоих студентов: мистера Роберта Гилкриста и мисс Энн Уэсли. Гилкрист жил в кампусе, и его хватились не сразу — дней через десять после того, как он перестал выходить на связь; мисс Уэсли жила дома у родителей, отправилась к подруге или, по другим сведениям, в библиотеку — по крайней мере, ее встречали днем в университетской библиотеке, и после того ее не видел никто. Как много людей пропало, обеспокоенно думала Мэри Донован. Уже нельзя думать, что они просто отправились бродить по стране с битниками. Происходит что-то ужасное. Может быть, Рою ничего и не грозит. Все-таки пропадают молодые, в основном студенты, а он уже в зрелом возрасте. И все-таки — живет на отшибе, его дом обсажен густыми деревьями, если кто-то ворвется, то соседи и не заметят. Да у него и соседей-то нет! Зато есть что грабить. — Рой, — позвонила она сыну, — скажи, есть ли у тебя оружие? — Есть, — ответил тот. — «Кольт Питон». А что? — Нет-нет, ничего. — У меня есть разрешение, если ты об этом. Мэри положила трубку со смешанными чувствами. У ее сына есть оружие, и не какой-нибудь игрушечный браунинг. Зачем врачу крупнокалиберный «Кольт Питон»? От грабителя можно отбиться и чем попроще… Она включила телевизор. Это еще не вошло у нее в привычку, но удобство просмотра новостей Мэри уже оценила. Телевизор ей подарил Джеймс. Он на своих научных изысканиях зарабатывает гораздо меньше, чем Рой, но подарки матери дарит куда чаще. А Рой копит на замок. К ее облегчению, в криминальном разделе не было ничего о пропавших без вести. Несколько краж и ограблений, и все. Мэри разложила на столе фотографии из предыдущих экспедиций Джеймса. Ей хотелось выбрать парочку, чтобы увеличить и повесить на стену. Над камином у нее уже висело несколько снимков. Джеймс в Конго, на развалинах Мбанза-Конго. Сколько бы ни болтали о диких жителях Конго, на самом деле там обитали вполне приличные христиане, хоть и черные, говорили по-португальски и даже носили европейские аристократические титулы, — так рассказывал ей сын. Джеймс в Южной Родезии. Какие красивые крепости они там строили, жаль, что от них остались одни руины! А вот и Джеймс в Танзании, — это фото из его первой экспедиции. Там он нашел альбиноса и снялся с ним. Бедняга этот альбинос, — жить в постоянном страхе, что тебя убьют и съедят. К тому же он уродился на редкость безобразным. Они с Джеймсом просто два сапога пара… «Как интересно, — рассказывал ей Джеймс, — если верить нашим семейным преданиям, в Конго альбиносов почитали, а в Танзании преследуют и пожирают». Мэри не помнила из семейных преданий, которые рассказывал ей Артур, ничего хорошего. Его предок отбыл исследовать Африку, где женился на какой-то принцессе с ужасным характером, — по приезду пугал окрестных жителей своими россказнями про африканское житье-бытье, а под конец сошел с ума, и его заперли в Бедлам; оно и неудивительно, в Англии-то, да еще с такой женой. Сын предка внешне был копией благообразного папаши, но пьяницей; вместо того, чтобы вести жизнь порядочного эсквайра, он подался на флот простым матросом. В дальнейшем предки Артура то продолжали исследовать Африку, то сходили с ума и спивались, — словом, на «порядочных эсквайров» из романов Джейн Остин они не тянули, но у Мэри сложилось впечатление, что в семьях английских аристократов такое сплошь и рядом, просто об этом не говорят. Что из этих преданий, которые она записала и дала прочесть сыновьям по достижении совершеннолетия, могло помочь Джеймсу в его научных изысканиях? Это надо иметь научный склад ума, решила Мэри. Она жила в ожидании возвращения сына, иногда перезваниваясь с другим сыном и регулярно просматривая новости. Люди не исчезали. Может быть, все это закончилось? — с облегчением подумала Мэри. И пригласила Роя в гости. Он согласился неохотно, но пришел. Мэри бросилось в глаза, что он как-то осунулся и жадно набросился на ее угощение, будто изголодался. — Ужасно много работы, — сказал он, когда мать начала расспрашивать его о жизни. — Клиенты в последнее время стали капризными. А одна дамочка, представь себе, захотела удалить нижние ребра, чтобы у нее стала тоньше талия! И в такую погоду! Погода стояла ясная, но летняя жара в этом году была особенно сильной. Уже в восемь утра солнце начинало нещадно палить, и даже ночная тьма не давала желанного роздыха, — только духоту и москитов. Мэри прониклась сочувствием к сыну. — Директор клиники стал такой придирчивый, все время отчитывает нас и требует работать больше, — продолжал жаловаться Рой, — вечно всем недоволен. Остальные хирурги, эти доктор Картер и доктор Уизли, постоянно под меня копают, завидуют, что у меня больше клиентуры! По-моему, они меня ненавидят! Они еще немного пожаловались друг другу на жару. Затем Мэри заговорила об исчезновениях людей. — Между прочим, — вдруг сказал Рой, — ты заметила, мам? Как только Джеймс убрался из города, исчезновения прекратились. — Но это же хорошо… — Мэри осеклась. — Что за чушь! Джеймс тут абсолютно ни при чем, зачем ты это сказал! — Они и раньше прекращались, когда он уезжал в экспедиции, — хмуро продолжал Рой. — И начинались, когда он возвращался. — Ну, знаешь ли! Таких совпадений можно миллион нарыть! Я запрещаю тебе говорить такие вещи, — вспылила Мэри. В гневе она могла и чайником запустить, поэтому Рой пожал плечами и заговорил о другом. Вскоре она получила письмо от Джеймса. «Дорогая мама, — писал он, — я близок к разгадке тайны нашего отца. Как мне удалось установить, он совершенно напрасно покончил с собой. Его прапрапрабабушкой была вовсе не обезьяна, а конголезская женщина-альбинос, их тут очень почитают, потому она и была такой властной и капризной. Но безумие, которое преследовало всю их семью, и неуравновешенность самого отца происходят от прапрапрадедушки…» — Да какая разница, — фыркнула Мэри. — Этот пра-пра-пра, ни дна ему, ни покрышки, выбрал себе женушку страшнее, чем все семь смертных грехов, — тут она осенила себя крестом, — и теперь из-за этого все его потомки такие уродливые, что не могут даже жениться, вот что меня беспокоит! Но тут ей вспомнилось, что родной сын этого прапрапрадедушки, если верить рассказам Артура, внешне напоминал не мамашу, а привлекательного отца. Значит, его и упрекнуть было не в чем — откуда ему было знать, что гены жены проявятся в далеких потомках? Прошло еще несколько дней. Мэри позвонила подруге, работавшей медсестрой в клинике, где трудился Рой, — от нее она с облегчением узнала, что Роя в клинике очень уважают и ценят, никто его не пытается подставить, а директор готов на руках носить, так что его усталость и раздражение, по-видимому, вызваны исключительно жарой. Вскоре вернулся Джеймс с ворохом впечатлений, рассказов и массой собранного материала. А через день после его возвращения исчезла юная мисс Хопер, Элен Хопер, аспирантка факультета антропологии. И когда Мэри увидела этот сюжет в новостях, дыхание у нее занялось и волосы встали дыбом. Неужели ее второй сын, Рой, прав? Ее трясло почти сутки. А к тому времени, как Джеймс позвонил и сказал, что сейчас зайдет к Рою, а потом хочет навестить ее вместе с ним, Мэри вконец изнервничалась; она набросила плащ и побежала к Рою. Воображение уже рисовало ей чудовищные картины: Джеймс убивает Роя, продолжая свои разглагольствования о людях неолита и палеолита, а потом идет к матери и уверяет, что людоедство — это норма для данного этапа… Рой встретил ее на пороге, взъерошенный и очень недовольный. — Мама, — сердито сказал он. — Я же просил не приходить без предупреждения! — А Джеймса ты пригласил! — обиделась Мэри. — Его? Нет, я его не звал, — Рой растерялся, но быстро взял себя в руки. — Извините, — произнес он твердо, — я не могу вас пригласить в дом. Там… там не убрано. Я как раз готовил ужин. — Я приготовила ужин на троих, — ответила Мэри. — Поешь у меня. Ее цепкий женский взгляд пробежался по крыльцу и по тому краешку прихожей, который видно было с крыльца. Дамская шляпка… так-так… у Роя завелась подружка? Но почему шляпка валяется в углу, смятая? Рой поспешно спрятал свою девушку от родных? Но зачем? Она, Мэри, была бы счастлива познакомиться с его приятельницей… У нее мелькнула неприятная мыслишка, что Рой водит к себе публичных женщин, — Мэри крайне осуждала такие вещи. — Рой, — воскликнул, подойдя, Джеймс, — мисс Хопер у тебя? Моя знакомая, Элен, блондинка с карими глазами? Только не обманывай меня! Почему она скрывается? — Не знаю никакой мисс Хопер, — отвечал Рой. Но Джеймс вскипел. — Не ври! Ну-ка, позови ее! Он оттолкнул брата и ворвался в прихожую. — Я сам подарил ей эту шляпку и сумочку, — крикнул он. — Ты отбил у меня девушку! Мэри в растерянности переводила взгляд с одного брата на другого. Лицо Джеймса, и без того безобразное, как у обезьяны, в гневе стало и вовсе отвратительным. Рой казался более симпатичным, но его ухмылка вдруг разозлила Мэри. — Сынок, — с возмущением сказала она. — Как ты мог так поступить с братом! Рой попытался вытолкать ее, но она поставила ногу, не давая закрыть дверь, а Джеймс поднял шляпку. — На ней кровь! — Это не кровь, это помада, — начал было возражать Рой, но Джеймс закружился по его дому, выкрикивая «Элен! Элен!». Никто не отзывался. И вдруг Рой с ревом бросился на брата, держа в руке зазубренный нож. Свежевальный, мелькнуло у Мэри. Охотничий. Он же никогда не ходил на охоту… Она подбежала к сыну, молотя его сумочкой. Рой рычал и невнятно что-то выкрикивал. Изо рта у него бежала слюна, глаза налились кровью, он хрипел и выкрикивал какие-то слова, которых никто не понимал. Джеймс, однако, не поддался ему. Он выкрутил запястье брата, заломил руку, в которой он держал нож. Локоть жалостно хрустнул. Вдвоем Мэри и Джеймс скрутили Роя, связав его чем придется. Тот затих и только всхрапывал. Мэри принялась увещевать и стыдить его, а Джеймс пошел на кухню, окликая Элен, и вдруг запнулся и выбежал оттуда, зажимая рот рукой. — Ма… ма, — выдохнул он. Рой забился в путах, снова невнятно рыча. Мэри встала и прошла на кухню. Ей открылась картина, которую она, вероятно, не забудет до конца жизни. На обширном окровавленном столе в углу кухни лежал обнаженный торс, принадлежащий молодой, хорошо сложенной женщине. Кожа с тела была частично снята, обнажая мясо; там, где она сохранилась, виднелись многочисленные кровоподтеки, будто жертву перед смертью жестоко избивали. Мэри огляделась, дрожа от ужаса. Ее хозяйственный взгляд приметил все, от чего в панике бежал Джеймс. И плиту, в которой недавно развели огонь. И сковородку с любовно разложенными кусочками мяса — они выглядели почти как филе курицы или индейки, но по размерам как раз подходили под женские руки; мясо еще не подгорело, но уже подрумянилось. И кастрюлю, в которую сложили освежеванные ступни и кисти рук, — человеческие ступни и человеческие кисти, они уже дали пенку, но Мэри отвела ее поварешкой и увидела, что под ней. На подоконнике лежали овощи, подготовленные, видимо, чтобы сварить суп и гарнир: картофель, морковь, лук, зелень… И помойное ведро, в котором валялась человеческая голова. Голова блондинки — по впечатлению Мэри, жертве было немного за тридцать, — отсеченная ударом широкого лезвия. Один глаз у головы был едва приоткрыт, зато другой распахнут, и Мэри поняла, что ее всегда будет преследовать этот остекленевший взгляд карего глаза. — Мама, — Джеймса вырвало прямо на пол и еще тошнило, но он все-таки сказал это, — мама, я сам рассказал ему, что каннибалы несколько дней подряд бьют и держат своих жертв в воде, чтобы мясо было мягче, а кожа легче снималась. Мама, он сделал это с ней! С моей Элен! Он еще что-то говорил, но Мэри уже не слышала — она грузно осела на пол, теряя сознание. …Потом она оттаскивала сына от… от убийцы — она уже не могла считать Роя своим сыном. Безумного убийцы. Он унаследовал безумие от отца, как унаследовал от него уродливое лицо Джеймс. Жестокая шутка генетики заставляла Джеймса искать, в кого он такой некрасивый, а Роя — убивать и пожирать людей, чтобы сэкономить на питании и накопить деньги на выкуп фамильного замка Джермин-хаус… И, словно со стороны, Мэри слышала собственный голос: — Джейми, Джейми, не убивай его! Он сумасшедший, он не ведал, что творит! Джейми, если ты его убьешь, тебя посадят! Все он ведал, безжалостно шептал ей внутренний голос. Он пытался бросить подозрение на Джеймса. Но почему? Зависть? Он завидовал брату, который завел роман с коллегой? — Я вызову полицию, — сказал Джеймс. Мэри вышла на двор. В кустах, окружавших дом, виднелись холмики, похожие на могильные. Она поняла, что это за холмики. И почему Рой голодал в отсутствие брата. Джеймс тоже вышел и поддерживал ее под руку, боясь, что она снова потеряет сознание. Уже выла полицейская сирена. И вдруг в доме полыхнуло, и по прихожей мгновенно распространился и загудел огонь. Должно быть, Рой сумел высвободиться и добраться до канистры с керосином, которую хранил на случай частых в этом районе отключений электричества… Артур Джермин, отец Роя и Джеймса, когда-то поступил так же. Только у него, как выяснил Джеймс, не было для этого причин. — Проклятая генетика, — с чувством сказала Мэри. — Прими мои соболезнования, сынок. Мне так жаль насчет Элен. — Мои соболезнования, мама, — ответил Джеймс.