Пес

Отец мой в молодости был бешеным человеком; то были времена еще до Великой Депрессии, когда спиртного было вдосталь, но под развлечениями понимались самые низменные вещи — пьянство, распутство, обжорство и дикие хулиганские выходки. По малости лет я заливалась хохотом, проливая сок на передничек, когда отец рассказывал, как мастерили чучел и втыкали под окна соседей, как писали всякую чушь об уважаемых людях города на стенах, а самая безобразная из их проделок — выкопать несколько скелетов из заброшенных могил на старом кладбище, облачить их в плащи из штор, усадить на лошадей и пустить так по городу — и вовсе вызывала у меня восторг. Мать, помнится, всегда выказывала неодобрение этим россказням. Трудно было найти более неподходящих друг другу людей. Мать происходила из почтенного семейства ирландцев, получила наилучшее на то время образование, была ревностной католичкой и трудилась в больнице для бедных по воскресеньям, ухаживая за лежачими больными. За отцом на моей памяти никаких безумств уже не водилось: с годами он остепенился, и немалую роль в этом сыграла любовь к матери, но что-то в нем было этакое, какая-то сумасшедшинка, — а его любовь к розыгрышам и непоседливый нрав были известны всему городу. Детство мое кончилось резко и внезапно. Сначала умерла мать — сгорела за три недели. Вся веселость моего отца сразу исчезла; теперь он превратился в сгорбленного старика, боящегося собственной тени. Вскоре, разбирая его переписку, я узнала, что умерли также мои тетя и бабушка по отцу, с которыми я виделась дважды в жизни, но они регулярно обменивались с отцом письмами. — Настал час расплаты, дочь, — сказал он мне как-то раз. То был ужасный вечер: ливень хлестал так, что я боялась, как бы потоки воды не выдавили нам окна, молнии сверкали ежесекундно, поднявшийся ветер обламывал большие ветки у деревьев. Где-то вдали лаяла собака — низким утробным лаем, и меня брало зло на хозяина, который не приютил животное в такую погоду. — Все, кого я любил, давно умерли, кроме тебя. Со дня смерти матери не прошло и месяца. Я промолчала. — Я выменял годы своей жизни на годы жизни любимой сестры, матери и любимой женщины, — продолжал он, — но вот эти годы закончились. Скоро я покину тебя. Защитить тебя будет некому. Сейчас я оставлю подробные распоряжения, и очень прошу тебя выполнить все в точности, иначе ты накличешь на свою голову неисчислимые беды. Конечно, я обещала отцу все выполнить. Я привыкла прислушиваться к советам родителей, потому что ни разу они не посоветовали мне плохого. Но только в эти дни я поняла, как же мало я знала о самых близких людях. — В то время, когда я забавлялся глупыми выходками самого дурного пошиба, — продолжал отец, — мы с друзьями нашли в одной могиле статуэтку. Ее ты должна будешь отнести на кладбище и зарыть в могиле вместе со мной не позднее чем через месяц после моей смерти, а лучше положи ее мне в гроб. Она изображает большую собаку. После этого разговор перешел на мою учебу в колледже и на войну, которая вот-вот грозила грянуть в Европе, — отец предрекал, что все отразится на нашей жизни наихудшим образом. Забегая наперед, так оно и вышло, но для этого не нужно было быть провидцем: об амбициях Тысячелетнего Рейха не слышал только глухой. К тому времени у меня уже была врачебная практика, и смею надеяться, что мои труды приносили пользу. Но мой отец это все уже не застал: он умер спустя два месяца после того памятного разговора. Во мне тогда принял участие дядюшка Гордон, двоюродный брат матери. Он был уже немолод, но оставался живчиком, имел собственную клинику, где обещал мне место по окончании медицинского колледжа, и относился ко мне, как я полагала, с исключительной сердечностью. Я доверилась ему и рассказала о последней просьбе отца. — Бедный Холден, — сказал дядя Гордон. — Он совсем повредился рассудком. Ну, да он, прости Господи, всегда был сложным человеком. — Это выражение в семье матери означало или сумасшедшего, или негодяя. — Моей кузине очень не повезло с ним. Впрочем, он ее любил. Когда она едва не умерла, он целую ночь сидел у ее постели, рисовал на полу какие-то звезды, бормотал молитвы… А ведь не ирландец, чтобы так истово молиться! Так, говоришь, он забрал в голову, что это его молитвами она тогда выжила? Ну-ну! Звезды? Мой отец, в отличие от матери, никогда не был религиозен. Я не видела, чтобы он хоть раз читал Библию или посещал церковь. Дядя Гордон был склонен отмахнуться от просьбы отца, но я отнеслась к ней серьезно, так что мы с ним обшарили все тайники и ящики в отцовском кабинете. Но напрасно: никакой статуэтки собаки мы не нашли. Пришлось похоронить отца без нее. С тех пор я еще несколько раз обыскивала кабинет, полагая, что что-то пропустила, но так ничего и не нашла. В ту ночь была такая же погода, как тогда, когда отец рассказывал мне о статуэтке. Лил дождь, ревела буря, гром обрушивался на наш городишко, и сквозь весь этот шум до меня вдруг донесся собачий лай. Это навело меня на мысль снова пойти в кабинет и поискать. Я зажгла настольную лампу и стала открывать все дверцы и шуфлядки одну за другой. На душе было тревожно, да и неудивительно. Будь дядя Гордон другим… почему-то он не внушал мне большого доверия. Сперва, обманутая его сердечностью, я относилась к нему с искренней родственной любовью, — он всегда был так мил со мной во время семейных приемов. Но с тех пор как умер отец, он постоянно отзывался не только о нем, но и о матери с плохо скрытым пренебрежением, да и к моим планам на будущее относился снисходительно, то и дело намекая, что хорошенькой девушке незачем держать в ее головке что-то столь сложное, как хирургия. Поэтому я не стала стучаться в комнату в другом крыле дома, которую он занял, хотя мне очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Внезапно послышались шаги. Я обмерла. Если кто-то влез в дом… — Мэри, детка, что ты здесь делаешь? Он смотрел на меня так холодно, чуждо, что я растерялась. — Решила еще раз поискать эту чертову статуэтку, а что? — Да не было никакой статуэтки! Твой папаша окончательно свихнулся перед смертью, вот и все! — зло оборвал он меня. — Он был в здравом уме, — настаивала я. — Может, это и причуда, но он просил меня, и я хочу его просьбу выполнить! — Хорошая девочка, — дядя Гордон усмехнулся. Потом подошел ближе. Бояться было вроде бы нечего, но я попятилась. — Ну-ну, детка, все будет хорошо. Кто-то должен быть первым, почему не я? — Что? Лай собаки стал ближе. Дядя подступал ко мне, я пятилась, и вдруг лай и рычание раздались прямо под окном. — Проклятая псина, — выругался дядя Гордон. — Так, с меня хватит! Он грубо схватил меня, перегнул на стол, заломил руку, второй рукой сжал шею, а когда я начала задыхаться, отпустил и полез под платье… Что произошло дальше, я не знаю. Что-то огромное прыгнуло прямо на меня, лампа покатилась со стола и разбилась, я завизжала, вырываясь — и дядина рука действительно отпустила меня; лай и рев, топот, чьи-то ноги пробежали по моей спине, дядя орал, изрыгая проклятия… а потом убежал. Его шаги разносились по коридору. В кабинете пахло землей, и этот запах вызывал у меня неприятные ассоциации с могилой. — Так, — я перевела дух. Рука болела просто адски и так распухла, что вылезала из рукава, как квашня. Кто ворвался ко мне в дом, неизвестно, но он явно спас меня от дяди. Что же делать? О’кей, можно будет сказать, что я звала на помощь… Да, так и сделаю. И я позвонила в полицию. К чести их, они приехали быстро. Я пожаловалась им, что мой любимый дядюшка напился до чертиков и спьяну попытался меня убить. Мой вид говорил сам за себя: вывихнутая рука, синие пятна на шее, порванное платье. Шериф недоуменно спрашивал: — Но что же случилось? Не мог же он напасть на вас без причины, мисс Уотли! — Я ничего не понимаю! Мы немного спорили, но это был самый мирный разговор, уверяю вас, просто пустяковое разногласие. Просто он был пьян… — В вашей семейке, извините, мэм, все как напьются, так и творят черт-те что, — констатировал шериф. Я была с ним согласна, хотя ни разу не видела родителей пьяными. Вот только дядя Гордон пьян не был. Найти его ни в коридоре, ни в его комнате не удалось, а буря и дождь смыли все следы. Поиски начались только утром, а к вечеру труп моего дяди нашли в реке неподалеку от старого кладбища — кладбище, конечно, было ни при чем, его туда принесло течением. Река была довольно бурной и раздулась от дождя, поэтому тело оказалось сильно побито, а горло буквально разорвано, точно бензопилой. Похоже, дядя выбежал на мост, а его именно в этот момент смыло течением, и дядю напороло на кусок арматуры. После всего, что произошло, я мало огорчилась. На меня легла обременительная обязанность написать его вдове — впрочем, они были в разводе — и моим кузенам, которых я совершенно не знала, так как они жили с матерью; а хуже всего было делать вид на похоронах, что я убита горем. Родня перешептывалась: «Бедняжка, едва похоронила родителей, и снова потерять родственника! А он так любил ее, как родную дочь!» Знали бы они, как он на самом деле ко мне относился… Дни побежали один за другим, тоскливой вереницей. Я училась в колледже. Друзей у меня было мало, так как все мое время занимала учеба, а после всех событий не было желания ходить на вечеринки или встречаться с молодыми людьми. Но вот одна из моих немногочисленных подруг, Энн Райс, все же уговорила меня прийти на вечеринку по случаю ее дня рождения и познакомиться с «шикарным красавчиком, видела бы ты его плечи! Будем слушать джаз, он принесет новые пластинки!» — как было устоять? Начинал накрапывать дождь. Вечеринка проходила у Энн в саду, но там росли густые и раскидистые деревья, так что о дожде мы догадались только по шуму капель в листве — под деревьями было совершенно сухо. Энн украсила сад китайскими фонариками; играли самые модные пластинки, мы танцевали, ее хваленый красавчик после вечеринки вызвался проводить меня, и, казалось бы, мы неплохо провели время… Стояла тишина. Гости уже разошлись, где-то далеко лаяла собака. Джим — так звали юношу — вел меня под руку. Он был навеселе и сыпал комплиментами, я тоже выпила шампанского и смеялась. В ушах у меня покачивались бриллиантовые сережки — мамина фамильная драгоценность, а у Джима поверх жилета блестела массивная золотая цепочка. Я полагала, что нападают только на одиноких прохожих. Как же я заблуждалась! Лай собаки начал приближаться, к нему примешивалось рычание, но куда скорее приближались к нам несколько мужчин. Это были молодые люди, из тех, кого мамины тетушки называют «белая шваль», — опустившиеся и не в ладах с законом. — Оп-па, стоять, — ухмыляясь, сказал их главарь. — А ну-ка, что тут у нас? смотри, какой фраер! — А какая у него телочка, ишь ты, фифа! — поддакнул второй. Сережки мгновенно перестали меня радовать. Еще один рванул у меня сумочку. Джим ударил его кулаком, но не сильно, — зато ему в лицо впечаталось сразу два кулачища. Брызнула кровь, нос у Джима сложился в лепешку, разбитая губа начала мгновенно распухать. Я завизжала, но чья-то грубая рука зажала рот; я укусила ладонь, выворачиваясь, и меня так ударили под дых, что меня сложило пополам, — а бедного Джима уже били ногами, лицо у него превратилось в кровавое месиво, а щегольский костюм был весь в крови и грязи… Я снова попыталась крикнуть «На помощь!», тут же получила удар по голове, от которого в ушах зазвенело, и тогда у главаря в руке блеснул нож. Больше я ничего не помню. Кто-то сбил меня с ног, пробежал по мне — я чувствовала тяжесть огромного тела, мягкие ноги, больше похожие на лапы. Кто-то обдал меня запахом земли. Над головой разносилось рычание и лай. Грабители орали, ругались, кричали друг другу: «Бей его! Заходи слева! Проклятая псина, пшел вон! Ай, сука, укусил!», — а потом шум резко стих, и только топот удирающих бандитов еще гулял эхом на пустынной улице. Мочка уха у меня сильно болела — из нее попытались вырвать сережку. Повеселились, с досадой подумала я, оглядываясь в поисках автомата. Джим стонал, нянча руку — ее сломали. Мне досталось меньше, поэтому я смогла найти автомат, вызвать «скорую» и полицию. Утром я потащилась в колледж, совершенно разбитая и больная. На животе у меня расплывался огромный синяк, ухо было разорвано и болело, на голове вскочила шишка. Первое знакомство с преступным миром прошло прескверно, а ведь могло закончиться и еще хуже. Я вспомнила нож в руке главаря и содрогнулась. Вечером ко мне зашел шериф. — О, добрый вечер, — обрадовалась я. — Вы их поймали? — Нет, — он помедлил. — Некого ловить. Они, знаете ли, умерли. — Как? — Может быть, вы мне скажете. Мы знаем эту банду, накрыли их притон. Они были там, все шестеро. Мертвые, с разорванными глотками. Так же, как и ваш покойный дядя. — Но… при чем тут он? Я все еще не видела связи. — Вы что-то скрываете, — заключил шериф. — Да нет же! Ну, и я не помню всего в точности, мы тогда немного выпили… — Вы видели что-нибудь подозрительное? — Да этих бандитов я видела! Нож у главаря был точно. Они нас побили. — Только у главаря? — Я видела только у него. Шериф помолчал, потом внимательно посмотрел на меня. — Знаете, мисс Уотли, мэм, — сказал он, — я впервые вижу, чтобы при двух совершенно не связанных друг с другом нападениях на одного и того же человека виновные закончили одинаково: им разорвали глотки. Разодрали, понимаете? Зубами! Клыками! Я не знаю, чем еще, может быть, и бензопилой! — Но… я… я не понимаю… Мне следовало гордо сказать что-то вроде «избавьте меня от этих отвратительных подробностей». Или заплакать. Или заинтересоваться — как-никак, я будущий хирург. Но я была слишком растеряна. — Кто убил их? — спросил шериф. — Откуда я знаю! — закричала я. — Я их не убивала! У меня и бензопилы-то нет! Я не умею с ней обращаться. За меня заступиться некому. Вы шериф, вы и расследуйте! — Точно некому? — Ну вот Джим попытался. Его избили до крови. Он в больнице! — Джим? А, этот… мистер Картер. Да, достойный джентльмен… Шериф простился со мной, а я осталась в полном недоумении. Ужасная смерть шестерых бандитов, так же, как не менее страшная гибель дяди, — не могу сказать, чтобы она меня огорчила, но я вовсе не желала ее, и не в моей власти было причинить им хоть малейшее зло. Но слова о клыках навели меня на одну мысль. Собака. Лай и рычание, которое я слышала в обоих случаях. Не собака ли набросилась сначала на дядю, а потом на бандитов? Нет, подумала я, не может быть. С дядей пес мог бы справиться, но шестерка бандитов, пусть они и трусы, и негодяи, одолела бы одного пса… А ведь они кричали что-то о псине. Следствие зашло в тупик, — я подозреваю, что шериф предпочел спустить дело на тормозах, так как эта шестерка уже давно мозолила ему глаза своими похождениями, — Джим поправился. Шли дни, дни превращались в месяцы. Энн вышла замуж за юношу, который подарил ей на той вечеринке самый большой букет роз, а еще через полгода я стала миссис Картер, — на свадьбе Джим щеголял с той самой золотой цепочкой от часов… И я забыла, совсем забыла и о последней просьбе отца, и о таинственном лае собаки, да и сами жуткие происшествия тех дней начали выцветать у меня в памяти. Моя учеба подходила к концу, мне предстояла интернатура, и я усердно готовилась к ней. В тот день я шла, прокручивая в памяти учебный материал, и ежилась под зонтиком. Лил дождь, уже смеркалось, фонари и светофоры отражались в лужах, по которым расходились многочисленные круги от капель. Ноги у меня промокли, а дождь все усиливался, так что и зонтик не спасал. Порывом ветра его вдруг вывернуло наизнанку. И тут донесся лай собаки. Я уже знала, что случится что-то ужасное, — и в этот момент я увидела несущийся прямо на меня автомобиль. Говорят, в такие минуты перед глазами проносится вся жизнь. Не знаю. У меня перед глазами пронеслось огромное черное тело, и на миг я отчетливо увидела оскаленную собачью морду с горящими глазами. А потом я сидела в луже, болело разбитое колено, я была мокрой и грязной, — а водитель остановился поодаль, и из машины уже бежали ко мне люди, на бегу крича «Мэм, вы живы? Вы как? Это чудо, что вас не зацепило!» Меня подвезли до дома. Я вошла в дом, — мы с Джимом жили в новой квартире, но почему-то я попросила подвезти их в дом моих родителей. Теперь там жили дальние родственники по матери. Они тут же раскудахтались и распереживались, дали мне сухую одежду и намазали разбитую коленку чем-то невыносимо едким. С трудом я вырвалась из их объятий и поднялась в кабинет отца. Прямо над камином стояла небольшая черная статуэтка, изображающая собаку крупной породы. — Это ваше? — спросила я. — Вы ее сюда поставили? Я не сомневалась, что дядя и тетя нашли папину статуэтку, и хотела спросить, где она была, но дядя и тетя только переглянулись и покачали головами: нет, ее тут раньше не было. Кажется, отец ошибался на ее счет. Она была его личным ангелом-хранителем — трижды спасала дорогих ему людей. А потом, после его смерти, перешла ко мне. И вот настала пора выполнить его завещание. — Я возьму ее на память, да? — спросила я. Конечно, родственники согласились… Джим, понятное дело, скажет, что все это суеверия. И что зачем закапывать в могилу симпатичную вещицу, которая дорога как память об отце, все такое. И не поверит ни единому моему слову. Но уж я-то хорошо знаю, что может эта штука, если я попытаюсь ее присвоить. Дядя Гордон и шестеро бандитов не дадут соврать. А мне вовсе не хочется оказаться в реке с горлом, будто разодранным бензопилой.