Ласточка

Раскаленное небо дышало зноем даже сквозь плотные облака. Они еще чуть-чуть набухли — и брызнули дождем, особенно едким из-за того, что его нагрело летней жарой до неприличной температуры. Зонтоносцы выбежали, предлагая свои услуги редким прохожим; вскоре улицы опустели, и только вездесущие металлические птицы парили над Петрополисом, огибая шпили Гибельных Чердаков. Снизу они казались совершенно безжизненными. Кому придет в голову селиться на полуразрушенных верхних этажах, где каплет сверху? Арбитрес и те немногие, кто по долгу службы занимался проблемой Гибельных Чердаков, знали, что они кишат жизнью. И наряду с теми, кому просто не повезло заработать на жилье поприличнее, там кого только не встретишь: торговцев обскурой и флектами, потребителей их товара, мелкое ворье, дезертиров, а то и кого похуже. Мамаша Тубрис познала все прелести местного общества куда ближе. Впрочем, она входила в круг интересов арбитрес. Сейчас она, сердито покосившись на протекающий потолок, разъеденный кислотным дождем, торговалась за какие-то сомнительного качества подержанные вещи с испитым мужчиной. Селли, приемная дочь мамаши Тубрис, отлично знала, на что он потратит вырученные деньги. Также она знала, что нужно делать вид, будто не знаешь, откуда он взял то, что продает. Мамаша Тубрис никогда об этом не спрашивала, поэтому, даже если арбитрес и пытались взять ее за жабры, ответ у нее был один: ничего не знаю, я думала, что это его собственные вещи, никогда не слышала, чтобы он да что-нибудь украл… Арбитрес ругались, грозили дубинками, но уходили несолоно хлебавши. Они знали, что на Гибельных Чердаках привычка задавать лишние вопросы может закончиться вместе с жизнью. Даже для арбитрес. Даже для — это уже шепотом — инквизиции. Здесь на любой шорох реакция была одинаковой: все вскакивали и прижимались к дверям, прислушиваясь, но никто никогда не выглядывал. Рев двигателей несколько дней назад слышали все. Топот тяжелых ножищ в грубых ботинках, может быть, армейских, — тоже все. Окрики и выстрелы — тоже все. На Гибельных Чердаках умели более-менее определять, из чего стреляют, но это хриплое рявканье Селли слышала впервые. Однако никто не видел, что происходило. Селли по звуку определила, что какой-то летательный аппарат вроде большого флаера приземлился на крышу — рискнул, потому что крыши здесь легко проваливались, — и какие-то люди преследовали друг друга. Но она не спрашивала, чем это закончилось: мамаша Тубрис уже втолковала ей, что излишнее любопытство вредно для здоровья. Только сейчас девочка решилась выйти из квартиры и пойти по долгому коридору. Когда-то этот коридор был верхним этажом роскошного высотного здания. Сейчас — забытой Императором трущобой. Здание соединялось галереей с соседним домом; в эту галерею входить было рискованно из-за опасности обрушения, но Селли понадеялась, что весит мало для своих двенадцати лет, поэтому заглянула туда. Шум, стрельба и беготня доносились как раз отсюда. По крыше тарахтел дождь, и в трещинах потолка собирались потеки. Селли обходила их: они оставляли на коже химические ожоги. Но в галерее потолок был относительно цел. Там царил полумрак: часть окон заколотили фанерой. И в самом темном месте лежало ничком неподвижное тело. «Мертвяк», — догадалась Селли. Она помедлила. Ей было боязно и очень интересно посмотреть на мертвеца. Как говаривала мамаша Тубрис, мертвые не кусаются. Решившись, девочка сделала несколько шагов. Тело было громадным. Она никогда не видела таких крупных мужчин. Широченные плечи, ляжки толщиной с ее торс, могучий затылок, прикрытый вьющимися волосами. Горы мышц, между которыми виднелось что-то вроде маленьких розеток. На мертвеце были только темные трусы и майка, сшитые в один комбинезон. Селли, поразмыслив, решила, что это цирковой силач: в цирке она не бывала, но видела афиши, обесцвеченные дождями. Однако сила не пошла ему впрок. Под ним натекла густая темно-красная, уже высохшая и коробившаяся лужа. Ткань комбинезона прорвали выстрелы, они же выбили в теле глубокие воронки. Почерневшее мясо подернулось пленкой, сквозь которую просвечивали какие-то загогулины — внутренние органы. Мышцы спины ему снесло на целую ладонь, точно его спину пахали плугом, и из-под содранного мяса проступали белые кости ребер. Одну руку циркачу сломали так, что разорвали и кости, и мышцы под ними, и осколки костей торчали из темно-багрового месива. Присмотревшись, Селли увидела, что череп у циркача проломлен, волосы с одной стороны слиплись от крови, а на шее — длинная рваная рана, так что еще чуть-чуть — и голова бы отвалилась. Этого человека, при всей его силе и мощи, убивали надежно и изобретательно. От него исходил незнакомый запах — не сильный, но очень густой, пахло будто медью, мясом, гарью и прометием. Селли на цыпочках обошла вокруг мертвого циркача. Теперь она заметила, что на одном плече у него была татуировка — что-то вроде черепа и буквы «I». Может быть, знак банды или цирка, может быть, первая буква имени его невесты. Почему-то Селли очень хотелось, чтобы у циркача была невеста, которая о нем поплачет хоть разок. Внезапная мысль поразила ее. Стрельба была несколько дней назад. При такой жаре от этого мертвеца должно было исходить невыносимое зловоние, а сам он — покрыться пятнами и позеленеть; про вонь Селли и сама знала, про пятна ей рассказывал один из гостей мамаши Тубрис. Ей стало страшно. Она застыла, потом на цыпочках двинулась поближе. Циркач не шевелился, но она подолгу ждала, прежде чем сделать очередной шажок. Наконец подошла вплотную и наклонилась. Ничего. Тогда она приложила голову к огромной груди шириной в платяной шкаф. Сначала — тоже ничего, но потом Селли уловила удар. Один. Второй. Долго-долго ничего не было, затем снова — удар и второй. Селли отпрянула и побежала. Мамаша Тубрис бы ее, конечно, не похвалила, но она знала, куда бежит. К доктору Кору. Кор не был доктором, он когда-то служил в Имперской Гвардии и был полковым медикэ; не то чтобы он действительно мог справиться с теми болезнями, на которые жаловались истощенные и измученные жители Гибельных Чердаков, но с ранами он имел дело и знал в них толк. Селли прикидывала, чем заплатить ему, — у нее были кое-какие прикидки, хотя связываться с лысым Бори не хотелось, — но когда она объяснила доктору Кору, что случилось, он взял саквояж и пошел за ней без лишних расспросов. Доктор Кор всегда помогал, если мог. Он считал, что делает дело, угодное Императору, когда лечит бедняков. То, что большинство этих бедняков были вовсе не угодны Императору своими делами, его не смущало. Он присел над циркачом, осмотрел его раны, негромко присвистнул. — Это астартес, — сказал он. — Кто? — Космодесантник. Ангел Императора. — Не может быть! — Почему же? Когда я служил в Имперской Гвардии, я несколько раз видел их вблизи… Видишь разъемы черного панциря? — он указал на «розетки» на теле. — Но они же роботы с головами, — с сомнением сказала Селли. — Такие, разноцветные. Плечи — во! — Это доспехи, — усмехнулся Кор. — Я бы не отказался узнать, что он здесь делает и почему оказался в одном поддоспешном белье, но вряд ли он мне расскажет. Хуже другое, — он озабоченно поджал губы, — я не знаю, как их лечить. Ладно, попытаюсь… Он протер спиртом самую глубокую рану — целый кратер, выбитый выстрелом в правом боку, дыру в брюшине с обожженными мясными краями, — затем вынул из саквояжа небольшой термос, приоткрыл и плеснул на тело. — Это что? — шепотом спросила Селли. — Это жидкий азот. Замораживает тело, и пациент не чувствует боли. — А им что, бывает больно? Кор помолчал. Наконец ответил: — Я не знаю. Он велел Селли помогать ему: держать то нитки и иглу, пока он их продезинфицирует, то скальпель. Срезал обугленные клочья кожи, сдвинул края раны и принялся ее зашивать. Селли содрогалась всякий раз, как игла втыкалась в тело, но держала края добросовестно. Кор закончил зашивать одну рану и перешел к следующей, на голове. — А он так и будет ходить с нитками? — Нет, это медицинские нитки, они рассасываются… Уже заканчиваются, а у меня нет денег купить новые. Это был явный намек, но Селли промолчала. Она уже смирилась с тем, что ей придется брать у Бори флекты и продавать их, чтобы расплатиться с Кором. Но не бросать же человека умирать. Мамаша Тубрис, конечно, так бы и поступила, но Селли очень не хотелось быть похожей на мамашу Тубрис. На нее, на лысого Бори, на Санио-дивнюка, на Тоби — родного сына мамаши Тубрис. Тоби, как и мамаша, был скупщик краденого, и поговаривали, что однажды он убил подельника. О Санио Селли знала только то, что он уже не в состоянии жить без флект и постоянно находится в своем призрачном воображаемом мире. Саму Селли мамаша Тубрис подобрала, чтобы та помогала ей по хозяйству, а вовсе не по доброте душевной, о чем часто напоминала. Кор велел Селли смочить ватку желтым раствором и промакивать раны. — Это ранозаживляющее и обеззараживающее, — пояснил он. — Хорошо тебе, все знаешь, — с завистью сказала Селли. — Не все. Я многого не знаю. Как лечить астартес, например, не представляю. Надеюсь, что это ему поможет. Нужно смазывать хотя бы несколько дней. Селли взяла у него банку с раствором и пачку ваты. — Я сделаю, — пообещала она. На следующий день она улизнула от мамаши и снова смазывала зашитые раны. Они уже не выглядели такими страшными, черными и воспаленными, хотя астартес по-прежнему не двигался, и сердце — два сердца, если верить Кору — у него бились все так же редко. Селли озабоченно прикидывала, чем его кормить. Воды-то у них вдосталь: почти в каждом доме на Гибельных Чердаках были лотки для сбора дождевой воды и перегонные кубы, чтобы отфильтровать из нее промышленные загрязнения. На всякий случай она поставила стакан воды возле головы раненого. Два дня прошло без изменений. А на третий мамаша Тубрис поймала ее и спросила: — Куда это ты бегаешь? — Просто, — беспомощно сказала Селли. — Что значит «просто»? Воруешь где-то? — Отпусти, — вспылила Селли. — Я делаю все, что ты говоришь. Могу я отдохнуть? — И где это ты отдыхаешь? — Гуляю! — С кем? — Ни с кем! Отстань! Девочка вырвалась и убежала. Мамаша Тубрис крикнула ей вслед: — Только узнаю, что ты бабки прячешь, прибью! Ее слова напомнили Селли о Бори. Тот как раз шел по коридору, насвистывая. Лицо у него было изрыто угрями и язвами — следствие частых выходов на воздух. Длинные желтые зубы шатались в деснах, глаза гноились. Селли не обращала на это внимания: на Гибельных Чердаках мало кто мог называться красавцем. А вот то, что Бори жулик, продажная шкура, каких свет не видел… — Бори, — сказала она, — хочешь, я возьму флекты и продам в клубе? — Ты-то? — Бори мелко, визгливо рассмеялся. — Ты-то? — Я-то, — передразнила Селли. — Бабки нужны. — Ой, рассмешила! Продаст она! Ну на, попробуй, сама только не подсядь. Но смотри, зажилишь выручку — из-под земли достану, — он оскалился. Его мелкое личико в язвах вдруг показалось Селли страшным. — Не зажилю, — уверенно сказала она, беря коробочку. Флект там было совсем мало. Придется потом брать еще, подумала Селли. Медицинские прибамбасы — они дорогие… А когда она пришла в галерею, астартес полулежал, опираясь спиной на стену. — Привет, — сказала Селли, не зная, как начать. — Как здоровье? Астартес молчал. — Поворачивайся. Тебе надо обработать раны, — сказала она. Он посмотрел на нее, но ничего не сказал. — Да что ты молчишь! Говорю, зад подставляй! — закричала девочка. — У тебя вся спина была в ранах! Я тебе медикэ привела! — Это плохо, — обронил он. Голос у него был очень низкий, густой, как запах его крови и прометия, с оттяжкой в хрипотцу. — Давай, — Селли присела на корточки и достала раствор. — Не нужно. Я уже почти здоров. — Нужно. Кряхтя, он повернулся. Селли принялась смазывать его раны. Они действительно уже почти зажили — Селли никогда не видела, чтобы раны на ком-то заживали с такой скоростью. — Потерпи, я тебе пожрать принесу, — сказала она. — Не нужно. — Да заладил — не нужно, не нужно. Нужно! Ты выздоравливаешь, нужно хорошо питаться. Так доктор говорит. — Она вспомнила про флекты. — Хочешь взглянуть? — Куда? — Вот же чудной… Селли понятия не имела, как разговаривать с Ангелом Императора. Но он ее не поправлял и не возражал — значит, все как надо? — Смотри, — она открыла коробочку Бори и показала ему. Астартес скосил глаза. Лицо у него было правильное и почти красивое, только немного лошадиное и с глубоким шрамом на одной щеке, а глаза темные и пронзительные. Содержимое коробочки его явно не впечатлило. Ну да, стекляшки и стекляшки… — Это не просто стеклышки. В них надо смотреть. — И что? — Увидишь. Только иногда можно испугаться. Астартес поднял руку и прикоснулся к коробочке. Похоже, он был еще слаб, — двигался не очень уверенно. Флекту брать не стал. — Ты понимаешь, что это? — Конечно. Если в них часто взглядывать, станешь, как Санио-дивнюк, он уже почти ни черта не соображает. Но один раз можно. Все лучше, чем обскура. — Где ты это взяла? — У Бори. Ты его не знаешь. — А он где? Откуда они берутся? — Да почем я знаю, — Селли вдруг вспомнила. — А! Он говорил! С Оплавленных Миров, — вот что он говорил. Как-то раз по пьяни рассказывал. — Выбрось это, — сказал астартес. — Не дури, мне это нужно продать, чтобы расплатиться за те… — начала Селли и перебила сама себя: — Заметано, сейчас дойду до мусорки и выкину. Жизнь с мамашей Тубрис и в окружении таких, как Бори, Санио и прочие, приучила ее, что согласиться на словах куда проще, чем спорить. Главное — потом сделать по-своему. Астартес пытливо смотрел на нее. — Да выкину, выкину, не беспокойся. Воду выпил, да? Еще принести? Не дожидаясь согласия, она побежала домой. К счастью, мамаша Тубрис сидела у себя в «кабинете», как она пышно именовала комнатенку, где обтяпывала свои делишки. Ее визгливый голос доносился из-за прикрытой двери, и бухтели мужские голоса — ее сына Тоби, Бори и невнятный Санио: «А я смотрю, куда это она шныряет», «Да ты знаешь, кто это такой?», «Лишь бы арбитрес не прознали, а уж я знаю, к кому с этим топать» и «За его спасение нам отвалят изрядно бабла». Поспешно, пока они не выкатились из «кабинета», Селли взяла кусок синтетического хлеба, намазала на него то, что в магазине именовалось «закуской», — нечто вязкое из крахмала и вкусовых добавок, сделала сандвич. Налила воды в бутылку и побежала к «пациенту» в галерею. Тот дремал. Селли не стала его беспокоить и молча поставила еду и воду возле него, рассудив, что завтра ему станет получше — вот тогда-то она его обо всем расспросит. И о том, кого берут в астартес: принцев, или самых богатых, или самых красивых? И о том, как они залезают в свои доспехи. И о том, почему он, раненый, прятался на Гибельных Чердаках и от кого… …Уже поздно вечером она зашла к доктору Кору и отдала ему деньги — все, что ей удалось выручить за флекты. Часть этой суммы следовало отдать Бори, но с Бори Селли думала рассчитаться потом. К ее удивлению, Кор замахал руками: — Ну что ты! Помочь Ангелу Императора — это долг каждого гражданина! Я не взял бы за это деньги даже от его магистра! — А это кто? — Самый главный командир, — Кор задумался. — У него татуировка на плече, — сказал он. — Инквизиция. Наверное, служил в Карауле Смерти, защищал нас от ксеносов. — Так его тогда ксеносы и убить хотели? А откуда они тут? — Ну мало ли… — Кор, как все взрослые, когда им не хочется о чем-то рассказывать детям, улыбнулся и перевел разговор на другое. — А хочешь, навестим старую Ломми? Ее недавно ранили в очередной перестрелке. У тебя вроде получается ассистировать мне при лечении. Я покажу тебе, как делать уколы. Селли охотно согласилась. В глубине души она хотела бы тоже стать медикэ — всяко лучше, чем скупать краденое или торговать флектами, все тебя уважают. Старая бандитка Ломми жила довольно далеко, и они с Кором побрели по чердакам, обходя места, где провалились крыши… Дорогой Кор рассказывал ей о том, как крохотная девочка по имени Дюймовочка нашла раненую ласточку и выхаживала ее, а потом улетела на ее спине в теплые края, — в Имперской Гвардии он нахватался историй одна чудней другой. На рокот двигателей они не обратили внимания. И даже когда грохот выстрелов и взрывов разнесся вокруг, Селли не обернулась. Лишь когда чердак, где она жила последние три года, с треском и грохотом схлопнулся и обрушился в море огня, а над ним взлетел почти невидимый в темноте летательный аппарат, Селли вскрикнула. — Ой, смотри, все взорвалось! Императоре чертов, что же это делается! Там же мамаша! И все остальные! И этот… ласточка! Кор молчал. Долго молчал. Кажется, он знал куда больше, чем рассказывал. Но сказал только одно: — За него не беспокойся. Лучше забудь о том, что вообще его видела. Ладно, пошли, Дюймовочка, Ломми ждет.